Камера мала. Она не имеет идеально призматической четырехугольной формы из-за потолка, поверхность которого искривлена. Самая высокая часть находится в одном из углов верхнего четырехугольника. По-видимому, каждые две камеры составляют одну из полусфер, которые удерживают огромную массу – наземную часть здания. Эти полусферы и стены сделаны из гранита. И стены, и потолок свежевыбелены. Лишь кое-где можно заметить наспех сделанные в последние недели граффити – творчество предыдущих обитателей. Приблизительные размеры помещения: высота (до самой высокой точки полусферы) – два с половиной метра; от двери до противоположной стены – один метр десять сантиметров; один метр шестьдесят сантиметров в направлении, перпендикулярном ранее измеренному вектору, так что человек нормального телосложения может вытянуть одновременно обе руки – не задев при этом стен – только в диагональном направлении. При этом даже очень высокий человек не дотянется до потолка. Лежанка расположена не по диагонали, а параллельно плоскости двери и прислонена к противоположной стене, поэтому заключенному высокого роста приходится слегка поджимать ноги и спать в так называемой позе эмбриона. Дверь достаточно высока, чтобы пройти через нее, не наклоняясь, и изготовлена из сухой древесины хорошего качества. В камере имеется окно, выходящее в коридор. Окно небольшое – пятнадцать на двадцать сантиметров (в высоту больше, чем в ширину) и зарешеченное, но все же через него можно прекрасно видеть все, что происходит в камере. Вот только расположено оно на такой высоте, что надзирателям среднего роста приходится слегка сгибаться, чтобы заглянуть в него. Если заключенный встанет на лежанку, надзиратель увидит только нижнюю часть его тела, а чтобы разглядеть тело целиком, надо согнуться в три погибели. Осмотр камеры возможен благодаря лампочке, расположенной в отверстии, проделанном в стене над дверным косяком, и освещающей одновременно и обитель узника, и узкий коридор, устроенный таким образом, что напротив каждой камеры находится не другая камера, а гладкая стена. Между этой стеной – тоже побеленной – и дверью остается сорокасантиметровое пространство, по которому бродят охранники. Удивительно, но при такой толщине стен и при той глубине, на которой устроен этот любопытный лабиринт, камеры закрываются не на сложные замки, а лишь на примитивные засовы вроде тех, на которые запирают курятники. Прижавшись лицом к решетке, заключенный сможет увидеть засов, но не отодвинет его без какого-нибудь подходящего инструмента – проволоки, веревки или щепки. В камере, разумеется, ничего подобного не найти. Окошко, лишенное стекла, одновременно обеспечивает вентиляцию и позволяет охраннику прикуривать сигареты, которые заключенный смог пронести с собой в свое временное пристанище.

Свет вечен. Он не гаснет ни днем ни ночью.

Внутри камеры, кроме воздуха, пленника, извести, которой выбелены стены, и рисунков на них, есть только лежанка. Она очень прочна и рассчитана, вероятно, на то, чтобы не обрушиться под тяжестью гипотетического чемпиона по греко-римской борьбе или проворовавшегося казначея Клуба толстяков. У этого стандартного ложа много и других достоинств. В отличие от кровати его невозможно расшатать, и оно никогда не заскрипит, сколько бы ни ворочался тот, кто спит на нем. Появление или размножение паразитов абсолютно исключено, а прочная конструкция лишает заключенного малейшей возможности отломить от него хотя бы часть, чтобы бросить в кого-нибудь или использовать в качестве отмычки. Это ложе – бесшумное, недеформируемое, негорючее, нетранспортабельное, огнеупорное, ударопрочное, водонепроницаемое, под которым никто никогда не сможет спрятаться, кусок которого никогда не будет коварно брошен в охранника злонамеренным заключенным, – сложено из камня и покрыто слоем цемента, выровненного мастером-каменщиком раз и навсегда, с той же тщательностью, с какой горничная в роскошном отеле каждый день разглаживает покрывало на кровати. Таким образом, удалось достичь совершенной гармонии декоративного искусства с архитектурой. Из соображений гуманности и для того, чтобы обеспечить постояльцу максимально удобное положение, подушка на соответствующем конце ложа также выполнена из цемента, составляет единое целое с остальной частью лежанки и имеет высоту, рекомендованную для физиологичного сна: шесть-восемь сантиметров. Другие преимущества: идеальное прилегание ложа к стенам и полу камеры гарантирует отсутствие щели, в которую можно засунуть зашифрованные сообщения, протестантские библии, порнографические фотографии или капсулы с цианидом. И это еще не все: прочность кладки, усиленной цементом, дает надежную опору (как только перестаешь рассматривать эту сероватую массу как ложе и переходишь к не менее полезной перспективе – видеть в ней обитаемый пейзаж или географическую аномалию), подходящую площадку для упражнений, если обитатель тесной камеры одиночного заключения решит заняться дыхательной гимнастикой, йогой, отработкой свинга для гольфа с воображаемой клюшкой, симуляцией эпилептиформных приступов, падения в пропасть и восхождения на гору. Когда заключенный встает ногами на лежанку, перспектива кардинально меняется. Воздух наверху, несомненно, чище, рисунков на стене там меньше, когда мимо окошка проходит надзиратель, видны его ноги, а не крепкие плечи, грязный пол камеры, возможно усеянный хлебными крошками, или пятнами жира, или окурками, отдаляется. А подушка превращается в небольшой бесплодный холм, по которому ступает Гулливер, оказавшийся наконец в мире, созданном по мерке человека.

Другой возможный вариант использования ложа – просто сидеть на нем, устремив взгляд через окошко на голую стену, разглядывая кусочек концентрически упорядоченного внешнего мира. Немного скосив глаза в сторону более высоких участков коридора, можно увидеть лицо надзирателя (когда он идет, а не когда склоняется к зарешеченному окошку) и убедиться в наличии у него глаз, губ, носа, рта и иногда даже лба.

Третий вариант использования (с учетом того, что ложе позволяет принять горизонтальное положение) – спать на нем. Данная функция до какой-то степени доступна даже в самых неблагоприятных обстоятельствах.

В первые часы может показаться, что в запутанных галереях царит тишина, но это впечатление обманчиво и объясняется недостатком значимых акустических сигналов, а также тем, что поначалу шумам и звукам, все же нарушающим тишину подземелья, не придается значения. Тем не менее они раздаются. Что это за звуки? Прежде всего, постоянное журчание воды – следствие протекания кранов и унитазов. Кроме того, отзвуки голосов, которые можно назвать внешними: причитаний слепого продавца лотерейных билетов, монотонных выкриков толстухи, торгующей газетами, автомобильных гудков, приглушенных расстоянием. Но куда интереснее другие голоса, которые мы назовем внутренними. Самые привычные – голоса свободных от дежурства надзирателей, день и ночь играющих в карты на небольшой площадке в центре лабиринта. Самые удивительные – детские голоса и смех, доносящиеся из подземного детского сада, общей камеры, где вместе с арестантками содержатся их дети, которые в силу своего возраста должны находиться при матерях. Эти дети бегают, кричат и смеются только в ограниченном пространстве камеры, но их голоса слышны даже в самых отдаленных уголках лабиринта. Наконец, постоянно кажется, что ты слышишь имя кого-нибудь из заключенных, которого вызывают для дачи показаний, перевода или освобождения. Этого ждут все, и все напрягают слух, и каждому представляется, что это его имя произнесено одним из представителей власти, находящимся несколькими метрами выше.

На ночь заключенному выдают коричневое одеяло. Утром его забирают, требуя при этом, чтобы оно было сложено точно по складкам. Эти и еще более банальные (такие как кормежка или мочеиспускание) события создают некое подобие календаря и позволяют хоть как-то упорядочить время, заполненное лишь тревожным ожиданием.