Внезапно и непредвиденно источник симпатии иссяк, и Педро увидел перед собой лицо, появления которого он боялся с первой минуты своих мучений и которое не сумел разглядеть ни за притворной мягкостью Симилиано, ни за продиктованной честным отношением к работе приветливостью тех, кто перед этим неоднократно расспрашивал его о возрасте, профессии, месте жительства, семейном положении и даже именах родителей.

Теперь Педро видел перед собой Юпитера-громовержца, Моисея-сжигателя-золотых-тельцов, Отца-предлагавшего-щедрую-помощь-которая-была-злобно-отвергнута, Добродетель-потрясенную-почти-бесконечной-глубиной-человеческой-низости. Само собой разумеется, что после этого Педро, ожидаемо и совершенно справедливо, был лишен высокого покровительства и низвергнут в бурлящий ад. Падение, хотя и быстрое, не обошлось без препятствий.

Первым из них был длинный запутанный коридор, зигзаги которого располагались вдоль и поперек двух измерений пространства, а также в глубине третьего, что достигалось благодаря непонятно для чего нужным, хитро придуманным и искусно замаскированным ступеням, одни из которых вели вверх, другие – вниз. Логики в их расположении не было, а потому запомнить путь было невозможно. Миновав коридор, следовало пересечь внутренний дворик, полный автомобилей и одетых в кожаные куртки неподвижных шоферов с невидящим взглядом. После этого трепещущие души тех, кто спускался в ад, тут же заглатывал новый рот – почти такой же страшный, как пасть, что ждала их в конце. Еще одна лестница – и они попадали в помещение, устроенное на манер американского бара, где за стойкой сидел сотрудник (куда более суровый, чем те, что были наверху, и пишущие машинки здесь были лучше смазаны), и повторялся ритуальный диалог – имя, фамилия, возраст, – чтобы не вкралось ни одной ошибки и дальше не отправился тот, кому не следовало отправляться дальше. Потом был очередной извилистый коридор, теперь уже подземный, с неоновыми огнями, имитировавшими дневной свет, с голыми гранитными стенами, выраставшими прямо из земли. Коридор вел к первой двери. Пройти через нее можно было, только заручившись благосклонностью молчаливого гнома, которому показывали желтый листок бумаги (его держал в руке бывалый проводник). После этого спускавшихся заглатывал еще один рот, и они попадали в ступенчатое искривленное горло, через которое проскакивали без малейших усилий – проглатыванию способствовали перистальтические движения гранита, – и, миновав еще одну решетку, падали на широкую желудочную площадку, где и начиналось переваривание пережеванных остатков. Вначале производился демонтаж: здесь освобождали от драгоценных металлов, авторучек, галстуков, подтяжек, ремней, очков и любых других предметов, пригодных для совершения самоубийства. Больше всего от этого страдали представители интеллектуальной касты, испытывавшие унижение оттого, что приходилось придерживать штаны руками, близоруко щуриться, лишившись очков, и бояться оскорбить доброжелательных охранников слишком мягкими интонациями и чересчур правильной речью. По окончании процедуры надзиратель называл номер, и узник отправлялся по сводчатому коридору к тому месту, которое в этом аду отводилось лично ему. В отличие от тех заведений, где осужденных жестоко терзают, здесь не слышалось криков и стонов; здесь царила глубокая тишина, лишь изредка, с интервалом в несколько световых лет, нарушаемая просьбой отвести справить нужду или – после того как вышестоящие суды, проявив небывалую снисходительность, исключили табак из списка смертоносных предметов, подлежащих изъятию, – просьбой зажечь спичку.