Задержание оказалось простым делом даже для такого не слишком ревностного служителя закона, как дон Симилиано. Амадор, повинуясь инстинкту самосохранения, не стал заходить в дом. Картучо же ворвался туда, как тореадор на арену. Посетителей в этот час почти не было. Лишь несколько страждущих, словно блуждающие метеориты, уже бродили по коридорам и лестницам, что-то бормоча себе под нос и отводя глаза при встрече. Матиас разговаривал с доньей Луисой в укромной гостиной, объясняя ей, что случилось: он не смог убедить свидетеля защиты и лучше подождать, пока не приедет его друг, опытный адвокат, дока в своем деле и к тому же очень добрый человек, всегда готовый оказать Матиасу любую услугу. На стук высоких каблуков в коридорах Матиас в этот раз никак не реагировал: было еще не очень поздно, он был не слишком пьян и единственным его желанием было поскорее узнать, чем все это закончится. Внезапно дверь распахнулась, мелькнуло испуганное лицо смуглой служанки, и на пороге возникла высокая фигура Симилиано, размахивавшего полицейским жетоном, словно это был пропуск или волшебный ключ.

– Он наверху, – без колебаний призналась донья Луиса. – Но я ничего не знала.

– Нам надо было раньше догадаться… Поискать его в подобных местах, – любезным тоном заметил полицейский. – В его ситуации лучше убежища не найти.

– Я таким не занимаюсь, – возмутилась старушка. – Это честный дом, официально признанный.

Но дон Симилиано не любил спорить. Наклонившись к донье Луизе, он тихо спросил у нее, где находится то заповедное местечко. Таблетки больше не спасали. Он сознавал, насколько опасно посещать места, кишащие самыми разнообразными патогенными микроорганизмами, но чувство долга не позволяло ему тратить время на поиски: он не мог дать еще один шанс своей жертве, которая в это время наверняка пребывала в гипнотическом трансе, сжимая в объятиях одну из самых востребованных девушек заведения, однако могла в любой момент стряхнуть с себя летаргию, вырваться во внешний мир, полный нежелательных беременностей, и продолжить свою разрушительную деятельность.

– И без глупостей! – подняв указательный палец, предупредил он, прежде чем закрыть за собой дверь в то самое место, опасное и тесное.

– Не беспокойтесь, – ответила хозяйка тем тоном, каким в других случаях гарантировала клиенту, что его условия – пышногрудая блондинка с зелеными глазами – будут выполнены в точности.

– Я его предупрежу! – встрепенулся невнимательный Матиас, но старуха жестом остановила его и, ласково ущипнув за щеку, посоветовала:

– Ты, сынок, уходи. Оставь это мне. Не рискуй напрасно и ищи адвоката.

Полицейский, сумевший избежать контакта с подозрительными поверхностями и довольный полученным результатом, улыбался, поднимаясь вслед за доньей Луисой на второй этаж.

– Я его не прятала, – оправдывалась она, – но вы же знаете: тех, кто приходит надолго, мы размещаем наверху.

– Да-да, знаю, – согласился Симилиано.

– Какой кошмар, боже мой! Никогда не знаешь, кто может забраться в дом… Все они – нежелательные элементы, вот что я вам скажу. И чего только не насмотришься за свою жизнь!

– Вы правы, сеньора.

Педро действительно находился в спальне с дамой – это было непременным условием оказания ему помощи. Дама откровенно скучала. На Педро она смотрела не то с восхищением, не то с подозрением. Он, уже одетый, лежал на синем в цветах покрывале из блестящей ткани, похожей на искусственный шелк. Нижняя часть покрывала истерлась и потеряла цвет – слишком много босых ног соприкасалось с ней в течение нескольких месяцев, – но наволочка была свежей и сияла белизной. На тумбочке возле кровати горел розовый ночник. Стоило нажать кнопку, свет делался белым, но все – и клиенты, и обслуживавшие их дамы – предпочитали розовый: остатки романтического и сентиментального, таящиеся в глубине нежного человеческого сердца, заставляют его восставать против полного отсутствия поэзии. Розовый свет не только помогает скрыть черные точки на носу или морщинки в уголках глаз. Он также окутывает размытой неопределенностью обнаженные контуры тел, которые поэтому превращаются в объекты скорее тактильные, чем визуальные, и их становится легче наложить на внутренний архетип, совпадения с которым неустанно ищет наш дух. Даже предназначенные для гигиенических целей предметы из белого блестящего фарфора, что стояли в углу комнаты, в розовом свете могли показаться маленькими домашними зверьками, свернувшимися калачиком и иногда – благодаря капающему крану – издающими тихие звуки сонной жизни. Свежесть вытекавшей из крана воды заставляла забыть о пыли на полу, прибитой к деревянным доскам клеенке, разрисованной греческими орнаментами и бордюрами, и об убожестве бездарных росписей на стенах и потолке, безуспешно пытавшихся приблизиться к помпейским образцам: какой-то неизвестный декоратор увидел их на цветной фотографии и счел подходящими для интерьеров только что открывшегося борделя. Последним украшением лучших спален было заржавевшее, в бурых пятнах вытянутое зеркало, горизонтально повешенное под потолком. В розовом свете ночника в нем можно было разглядеть силуэт воображаемого тела, настолько размытый, что он становился ничьим – безымянным и добрым. Затаившись в сонной амальгаме, он словно подглядывал оттуда за вечно разочарованной парой, тщетно посылая ей свое благословение. И в самом деле, их тела, облаченные в полностью закрытые резиновые комбинезоны (пальцы обтянуты толстыми хирургическими перчатками, ноздри и рот закупорены несколькими слоями гидрофильного хлопка, глаза и лицо защищены маской, оставшейся с восемнадцатого года[92]), никогда не соприкасались, взгляды никогда не встречались. Они словно не подозревали о присутствии интимного партнера, который нужен лишь для того, чтобы заставить вечный колокол в очередной раз мощно прозвонить. Абсолютно чужие друг другу – он уже полностью одет, она обнажена, но защищена непобедимым безразличием, – они со скучающим видом говорили об обыденных вещах, о которых человек вынужден говорить изо дня в день: какая сегодня погода, какая ты красивая, какие красивые у тебя глаза, как все подорожало, мне очень нравится Хамфри Богарт, когда меняется погода, у меня всегда болит нога, которую я сломала в детстве.

– Выходите! Полиция, – приказал Симилиано из-за двери.

Войти ему помешала скромность.

Испуганная девушка тут же оказалась в другом конце комнаты, возле притаившегося в углу биде, которое продолжало тихонько жаловаться на что-то. Кутаясь в цветастый халат, она с ужасом смотрела на лежащего на кровати мужчину, словно он вдруг превратился в угрожающего скорпиона. Педро сначала оставался неподвижен, затем, словно очнувшись от глубокого сна, резким движением сел, упершись локтями в колени и устремив взгляд на дверь.

– Выходите. Мне нужно задать вам пару вопросов, – успокаивал гуманный полицейский. – Не бойтесь. – И хотя не было никаких оснований предполагать, что Педро поведет себя агрессивно, добавил профессионально-ласковым тоном: – Не волнуйтесь. Поверьте: так для вас будет лучше.

«Сидите спокойно», – говорит дантист, перед тем как вонзить наконечник бормашины в центр зуба.

Дон Симилиано был так любезен и так умело скрывал свою принадлежность к полиции, что, когда они выходили под руку из заведения, любой принял бы краску на лице Педро за обычный румянец довольного жизнью человека. «Надо бы и этого прихватить», – подумал полицейский, заметив в углу зала ощетинившегося Картучо. Тот с ненавистью смотрел на задержанного, образ которого навсегда запечатлелся в его памяти.