«Тех, кто прячется, следовало бы наказывать строже. Судьи не знают или знать не хотят, как много приходится работать тем, кто выслеживает нарушителей закона, и каким опасностям мы подвергаемся. Нам остается только помалкивать и делать свое дело. И всем наплевать на твое здоровье: вечно гонят куда-нибудь посреди ночи, будто ты железный. А это не так, уж я-то знаю. И как только я это выдерживаю и не прошу об отставке, когда совсем тяжко?! Но мне легче, когда я на службе. Я как будто собираюсь с духом, становлюсь тверже, могу ходить и ходить, не уставая. И даже перестаю бояться, хотя всегда был трусом».

«Думает, что я его не найду. Как бы не так! От меня не уйдешь».

«В то, что бедняга дон Педро забился в какую-нибудь дыру и трясется там от страха, я верю. Но в то, что он, как этот говорит, ждет меня, поверить не могу. Нужно выяснить, действительно ли этот прячет его у себя дома. Надеюсь, мне удастся его найти. А все из-за того, что справки нет!»

«Похоже, из этого ничего не выйдет. Мне было приказано: „Следуйте за ним, он приведет куда надо и не заметит ничего“. Сразу видно, что человек никогда этим не занимался и в нашем деле совсем не смыслит. Да, он его сосед, и что с того? Он всегда был на плохом счету – нападения с ножом, кражи… Не могу поверить, что сейчас он не из-за денег… Владелец таверны говорит, что провел там всю ночь – наблюдал и что это он из ревности. Ему нравилась та девушка, и теперь он ходит с навахой. На что угодно готов поспорить: у него в кармане нож в ладонь шириной. Ищет того, кто наставил ему рога. Видно, это сделал тот самый врач. Иначе зачем бы стали люди, у которых гроша за душой нет, приглашать врача? Чем бы они стали ему платить? Но мое дело – не думать, а следить. Передвигается он странно: скачками. Может, догадался, что я за ним слежу?»

«От меня не уйдешь. За все мне заплатит. Он еще не знает, с кем связался».

«А с виду такой умник-разумник! И нравится ему только одно: мышей в микроскоп разглядывать да в кишках у них ковыряться – комочки там выискивать. Зачем он за это взялся? Тем более что и делать этого толком не умеет. Сразу было видно, что в первый раз делает. Я бы и сам справился, но этот идиот вцепился в ложку – и давай ею орудовать! Даже за пульсом не следил. А надо было за помощью бежать, переливание делать».

«Fortuna audentes juvat, но perseverare diabolicum»[89].

«Я уже еле терплю, а этот тип и не думает останавливаться. Приму таблетку. Знаю, опиум – это плохо, этот наркотик отравляет организм, но что бы я делал без тебаина? Перевели бы меня туда, где климат помягче – в Малагу или в Аликанте… Вот только с квартирой как быть? Не оставлю же я жену здесь. Можно, конечно, квартиру продать, а в Аликанте новую купить. Еще и заработаю на этом… Он что, на трамвай сесть собирается? Точно, сел! Придется бежать. В животе урчит, но придется бежать. Когда ведешь слежку, бежать за трамваем – лучшая маскировка. Никому и в голову не придет, кто ты на самом деле».

«Думал, я не замечу, как он в трамвай садится… Кого хотел обмануть? Меня?! Такой ублюдок, как он?! И как я его до сих пор не пырнул?»

«Не бойся острых ощущений! Они делают жизнь ярче. Опасная ситуация, край бездны, выбор, определяющий твой путь, первое переживание. Мгновение! Кризис, после которого начинается новая жизнь. Выбор. Воплощенная свобода. Смерть, смерть, где твоя победа? Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына».

«Это он ее трахал. У меня под носом. А я боялся Муэкаса, и мне только сиськи доставались. Вот дерьмо! Так ты, выходит, целку хотел? Тебе целки нравятся? Если что, так и восстановить можно. Чтоб тебе всю жизнь со старыми шлюхами спать!»

«Это все из-за мышей. Было у меня нехорошее предчувствие, когда он так заинтересовался трущобами. Нет уж. Руби дерево по себе, будь со своими. Не нужно было ему туда ходить. И как он радовался, когда туда шел! „Это и есть те самые лачуги, Амадор?“ Дети, наивные дети, которые думают, что они мужчины».

«Если я переберусь в Аликанте, меня лишат надбавки за службу в столице и за жилье в Мадриде. И суточных почти никогда не будет, потому что в Аликанте не случается ничего такого, за что дают суточные. Боюсь, придется отказаться от отпуска и искать подработку по вечерам. Лауре это не понравится. Еще как не понравится. Если она стыдится этого здесь, где никто ничего не знает, то каково ей придется в Аликанте, где хочешь не хочешь, но в конце концов все узнают всё? Мне, конечно, очень подошел бы тамошний климат и возможность греть пузо на солнышке, как говорил тот единственный доктор, который меня понимал. Целый день греть пузо на солнышке – и никаких больше заворотов кишок и приступов метеоризма. Помню, мать говорила: „Если живот больной – кошкой его прикрой“. Ей хорошо было говорить: у себя в деревне она могла сесть на низкий стул у огня, положить кошку на колени и вязать. А мне как быть? С кошкой на коленях преследовать этого типа? Мне бы лучше в вагон, платформы меня убивают. Но если я войду, он меня увидит. Техническая ошибка. Он меня не знает, но чует. И это притом, что я из всех наших самый незаметный. Как сказал комиссар: „Вы, Симилиано, маскируетесь, как никто. Вылитый комиссионер“. Но о повышении за заслуги и речи нет. Все про выслугу лет твердят. Жди, мол, и не рыпайся: ты в Мадриде служишь – считай, уже повезло. А этот тип, похоже, собрался выходить».

«Высокие светила направляют его путь в ночи. Наверняка он еще в постели. Словно больной. Интересно, было у них или не было? Может, и не было. Да нет, скорее всего, было. Наверное, он бросился в ее объятия. Ему нужна защита. Возвращение в материнское лоно. Попытка отвоевать первородную матрицу. Поиск способа дозародышевого уничтожения. У него всегда одно на уме (смешок про себя). Такая судьба».

«Я ему сказал тогда, что Муэкас обрадуется, но даже предположить не мог, как сильно. Во что нас впутал этот мерзавец! Ведь все из-за того, что они спали в одной постели, а это нездорово. Хорошо, что я тогда его к себе не пустил. Не нужны мне такие постояльцы. „Это потому, что у тебя нет детей“. А я ему отвечаю: „Именно поэтому. Чтобы их не иметь“. И ведь это не в первый раз. Я с ним всякого навидался. Бедный дон Педро ни в чем не виноват, но руку помощи никто ему протянуть не осмелится. И засудят человека ни за что».

«Наверное, сказал ей: „Простите, сеньорита, я понимаю, что сейчас не время, но донья Луиса настаивает“».

«Я могу понять врача, который делает аборт герцогине или дочери барыги, но чтобы врач делал аборты в трущобах – этого я понять не в силах. Ниже опуститься невозможно».

«А этот, видно, торопится. Он похож на своего дружка, если они действительно друзья. В трамвае было лучше, а теперь приходится останавливаться у витрин книжных магазинов на Сан-Бернардо. Как будто меня книги интересуют. А вдруг он все-таки идет не к дружку? Вдруг это все выдумки? Ладно, еще немного за ним послежу, хотя сам не понимаю, зачем лезу в дела, которые меня не касаются».

«Выходит, толстяк идет по следу того, другого. Да тут полицией попахивает».

«А та красотка из пансиона? Она в него влюблена, это точно. Прибежала его предупредить – растрепанная, в истерике. Разъяренная самка. Нет ничего лучше женщин в критических обстоятельствах. „Педро! Педро! Что ты наделал, Педро? Почему тебя преследуют? Скажи мне, что это неправда, Педро! Скажи мне, что этого не может быть!“ Ни слова осуждения, ни слова отвращения. Женское понимание, принятие, переваривание несчастного мужчины в утробе питона. Безрассуден проникающий в женскую плоть – как ему уцелеть после совокупления? Vagina dentata[90], кастрация в состоянии аффекта, собственническое оскопление („Мое, мое, ты мой, кто хочет отнять тебя у меня?“) Боже мой!.. Но какая же красотка, просто конфетка».

«Меня не проведешь. Я, может, и загремлю в тюрьму. Но меня ни он, ни другие не остановят. Еще не родился такой».

«Лаура сразу заметит. „Ты был на службе“. А я этого не выношу. У меня глаза вваливаются, и я потом три дня прихожу в себя. Приму еще таблетку. Хорошо, что я умею глотать таблетки, не запивая. А то некоторые давятся. Или, может, у них глотка атрофирована? А вот и боль в висках. Все. Сейчас голова начнет раскалываться. Надо убедить ее, что в Аликанте, грея пузо на солнышке…»

«Ну и красотка! Почти так же хороша, как та, из пансиона. Какая походка! Понятно, почему мы позволяем им все. Даже становиться интеллектуалками и слушать лекции. Интересно, моя мать в молодости тоже была такой? Наверняка была, но ходить так, как эта, точно не умела. Моя мать была не просто красивой: она была изящной. Тонкий нос, тонкие лодыжки, тонкие запястья… Я думаю о своей матери! Ты тоже, Эдип, сын мой, ты тоже! Когда же ты освободишься от своих детских комплексов? Когда перестанешь искать то, что ищешь, и начнешь смотреть на юных и невинных, а не на тех, чей богатый опыт заставляет тебя считать их высшими существами и трепетать перед ними – это тот самый комплекс, который сейчас испытывает твой бедный друг и от которого ты сам избавишься только в день, когда призрак покинутой тобой Клитемнестры удалится, закутанный в свое покрывало, и ты наконец обратишь свои взоры на Еву – юную и чистую, которой не придется рожать, и уже не она будет обладать тобой, а ты будешь обладать ею?»

«Хорошо хоть, что сейчас он идет все время прямо и ни на что не отвлекается – похоже, знает, куда идти. Какая женщина, мать моя! Вот таких мне рекомендовали от ревматизма».

«Вот это да! Даже слюнки потекли! Но сейчас меня даже такая не остановит».

«Он мог меня увидеть, когда оборачивался. Техническая ошибка. Надо увеличить дистанцию. Хорошо еще, что я умею маскироваться. Но как работать, когда голова раскалывается? Боль невыносимая, и ничем хорошим это не кончится».

«И как ему, с его нерешительностью, удалось влюбить ее в себя? Наверняка это она устроила на него охоту. Но она действительно влюблена по уши. Такую сцену никакой Саре Бернар не сыграть. „Я люблю тебя, я съем тебя, я вонзаю клыки в твою нежную плоть!“ А я на том представлении – привилегированный зритель на почетном месте, у самой сцены. И она, равнодушная к азиатской роскоши особняка, в который попала, совершенно не смущенная, словно все, что ее окружает, – лишь ничего не значащие декорации, играющая на пике своего мастерства. Этот дурак такого не заслуживает. Да он и не понял ничего. Хорошо, что там был я, иначе спектакль пропал бы впустую. Она вошла, как воплощенная трагедия. Deus ex machina[91]. Один ее жест – и судьба была решена. Любовь, гнев, панический ужас, доходящая до отчаяния тревога, патетика. А я: „Я спрячу его, не волнуйся!“ Книжек начитался. Романтик! Унесенный ветром! А надо было сразу сдаться: пойти и дать показания. Прятаться глупо. Надо быть как она. Нам пришлось подстраиваться под нее. Она бы никогда не поняла, как мы допустили, чтобы с ее любовью случилось такое. Интересно, что читает эта девушка? Просто чтобы понимать, что у нее в голове».

«Я всего лишь хочу знать, могу ли я помочь ему, не скомпрометировав при этом себя. Я ничего плохого не делал. Это все он. Не знаю, чего он от меня хочет. Что я должен сказать? Смерть девушки – это просто несчастный случай. Отвечать за все должен Муэкас, но если он не хочет отвечать, что я могу сделать? Ему бы сейчас уехать в Америку – там он смог бы серьезно заняться своими исследованиями и найти то, что ищет, потому что именно оттуда привезли тех проклятых мышей. Пусть уезжает, пусть попросит стипендию и оставит нас гнить в нашей собственной грязи. Вот что я думаю».