Губастый Амадор вполне удовлетворял жену. Она обожала его мягкий астурийский выговор, гордилась тем, что муж занимает в общественной иерархии более высокую ступень, чем охранник в магазине. Он казался ей очень высоким, сильным, могущественным, способным провести ее через все испытания и обеспечить ей достойные похороны по третьему разряду. И даже отдельную могилу, если будет регулярно платить взносы страховой компании. А еще Амадор был щедрым. Он мог потратить личное время на помощь какому-нибудь особенно прилежному ученому-исследователю, а мог вдруг взять и подарить любимой женушке пластмассовую сумочку цвета кофе с молоком. Мог ущипнуть уборщицу, натиравшую полы в Институте, и даже сбежать в ложу театра «Монументаль», прихватив случайно встреченную служаночку с далекого северо-запада[88], а вернувшись домой, без видимых усилий заставить жену забыть о том, во сколько он вернулся. Рожденный в сердцевине мира, он был тем не менее наделен кельтской осторожностью и астурийской храбростью, что давало ему большие преимущества перед массой степных аборигенов. Кроме северной крови, он унаследовал от покойного отца любовь к жизни, чувство юмора и склонность к обильным возлияниям, которую сухое чрево его толедской матери не смогло хоть сколько-нибудь уменьшить. Вот почему так заметна была теперь его меланхолия, так странно было видеть, как он бродит по комнатам своей относительно комфортабельной квартиры в отдаленном районе Тетуан-де-лас-Викториас, где он жил уже много лет.

– Что с тобой? – спрашивала жена, бездетная, но все еще похотливая.

– Бедный дон Педро! Бедный дон Педро! – бормотал Амадор себе под нос, так, чтобы жена не слышала, а в ответ на ее вопрос лишь резко пожимал плечами, умудряясь смягчить этот презрительный жест каплей нежности.

А затем предлагал:

– Не сходить ли нам на Глориету выпить пива?

– Да ну тебя! Иди один! – отмахивалась влюбленная жена.

На Глориете солнце заливало обычную мешанину из трамваев, двух-трех такси и множества плохо одетых людей. Амадор своей осторожной, почти усталой походкой, тяжело дыша из-за лишнего веса, но все же не переставая едва заметно улыбаться, дошел до того места, где в окружении крошечных складных стульев из дерева стояли облезлые столики без пластиковых скатертей и пепельниц с надписью «Чинзано». Из подошедшего трамвая номер сорок три вывалилась толпа рабочих – все в синей или коричневой одежде, у всех в руках клетчатые узелки с пустыми контейнерами – и начала растекаться по окрестным улочкам. Это были рабочие с большим стажем – строители, электрики, водопроводчики. Почти все владели доставшимися им по наследству квартирами или частными домами; лишь иногда попадался какой-нибудь скромный кореец, готовый и дальше снимать угол или платить за ночлежку.

«Бедный дон Педро» никак не шел из головы. Амадора мучила совесть. Словно забыв о том, что жена его не видит, он продолжал презрительно и в то же время нежно пожимать плечами.

– Вот он.

Перед Амадором, указывая на него пальцем, стоял соседский мальчик.

«Все, конец. Это полиция».

Мальчика сопровождал молодой человек, хорошо одетый и слишком любезный, что сразу же вызывало подозрения.

– Я – друг Педро, – сказал молодой человек, словно такая примитивная ложь могла сбить с толку Амадора и заставить его раскрыть рот, который он сжимал, как устрица створки. – Педро попал в беду. Ему нужна помощь. Он просил разыскать вас.

– Что еще за Педро? – прикинулся непонимающим Амадор.

Но Матиас уже говорил о ложных обвинениях, об аборте, которого Педро не делал, о причинах, заставивших Муэкаса или другого мерзавца оболгать невинного человека, потому что Педро не поверит, никогда, никогда не поверит, что Амадор – это тот, кто…

– Я ничего не знаю, – не сдавался Амадор, убежденный в том, что только полицейский может быть так хорошо осведомлен.

– Он сейчас прячется. Я его спрятал. Он надеется, что вы пойдете и все расскажете. Он сказал, что Амадор может засвидетельствовать, как все было на самом деле и от чего умерла девушка. Вы должны пойти со мной в полицию и все рассказать.

– Я?! – Амадор почувствовал, как по спине поползла струйка холодного пота. – Что могу рассказать я, ничтожный человек, который ничего не знает? Во что вы хотите меня втянуть?

– Я вас очень прошу.

– Чего вы от меня хотите?

– Пойдемте со мной!

– Я?!