Когда кухня вновь погрузилась в приятный обволакивающий полумрак, восстановивший главенство правды и точности, когда вещи вновь заявили о своей символической природе; когда донья Луиса снова приняла вид великой фаллической матери, которой известно все, которой можно доверить любую тайну и которая приглашает испить из чаши жизни всех, кто, распростершись у ее ног, будет целовать эти фиолетовые ленты, эти кружева абрикосового цвета, эти стыдливо-розовые, а вовсе не похотливо-черные – в ее-то возрасте! – подвязки; когда жабьи глаза смогли полностью открыться снова, стали видны никогда не терявшие блеска, излучающие мудрость зрачки; когда ставший ненужным кот вернулся наконец к своим привычным охотничьим вылазкам в соседние комнаты, Матиас понял, что пришло время исповедаться. С болью в сердце, преследуя лишь одну цель – вечно наслаждаться любовью (честным ремеслом, возведенным в ранг искусства), он рассказал о причинах своего появления в неурочный час: о преступлении (из тех, что наверняка случались и в этом заведении) и о том, что из-за какой-то гнусной интриги, какого-то протокола вскрытия, составленного неизвестным судебно-медицинским экспертом, полиция встала на тропу войны и идет по следу его друга – того самого, что стоит сейчас у окна, бледный, дрожащий, с темными кругами под глазами, едва держащийся на ногах от усталости после ночи, проведенной в панике, на улице, среди торговок сигаретами с марихуаной. Его с трудом удалось привести в себя при помощи нескольких рюмок анисовой настойки, но теперь он нуждается в пище, убежище, защите, в теплом пеплуме[84], который сначала гостеприимно распахнется перед страдальцем, а потом, запахнувшись, надежно укроет его на ласковой материнской груди. Были изложены все обстоятельства: юный возраст жертвы, невиновность ее предполагаемого убийцы, ловушка, подстроенная отцом-кровосмесителем, деловые отношения между отцом и обвиняемым, осуществлявшиеся при посредничестве Амадора, и, наконец, невозможность иного исхода при таком обильном кровотечении. Когда Матиас закончил рассказывать о злодеяниях своего друга, донья Луиса посмотрела на Педро так, словно вокруг его головы с растрепанными волосами сияет нимб – огненный или из мягкого золота, словно наблюдая демоническую красоту в этом новом обитателе ее временно-вечной преисподней. Рукой со множеством колец, камни которых только ночью переливались пурпурными и аметистовыми блестками, она взяла холодную руку Педро и сначала погладила ее, а потом начала разглядывать, словно восхищалась силой, заключенной в его пальцах. Рука у Педро была красивой, хотя могла бы стать еще прекрасней, если бы он превратился в искусного хирурга, как то предрекала ему другая старуха – та, что из пансиона. Прикосновение доньи Луисы вызвало у него отвращение, однако он сдержал подступавшую рвоту и позволил хозяйке борделя разглядывать его ладонь, ласкать ее, наслаждаться ею, прикидывать, насколько полезными руки Педро могли бы оказаться в тех случаях, когда по беспечности или по воле судьбы ее работницы временно перестанут быть бесплодными. Впрочем, пока она не решилась воспользоваться той властью, которую могла бы получить над этими незадачливыми руками, и лишь любовалась ими, испытывая те же чувства, что и угрюмый наемный убийца, нежно поглаживающий холодную сталь револьвера, из которого ему только предстоит стрелять.

– Мальчик мой! – выдохнула донья Луиса, и Педро склонил голову, словно собирался встать на колени перед настоящей матерью, словно ждал, что эта пифия[85] сжалится над ним и откроет единственный путь к спасению.

– Можете остаться здесь на несколько дней, – решила донья Луиса. – Пока все не утрясется.

Педро почувствовал, что плачет от благодарности, хотя из его груди не вырвалось ни единого всхлипа или вздоха, к глазам не подступили слезы, и дыхание осталось ровным. Ему казалось, что он перестал дышать и сделался неподвижен, а все, что находилось в окружавшем его пространстве – еда, воздух, любовь, дыхание, – вводилось через резиновую трубку, и он принимал это с полным безразличием. И тут донья Луиса сделала то, о чем думала всю ночь, о чем мечтала уже много-много лет: обняла сильной рукой шею юноши и с силой прижала его голову к себе, уложив на мягкие подушки своих грудей. Уткнувшись носом в ее морщинистую шею, он был принужден вдыхать еле уловимый запах тех духов, которые она наносила на свое тело, когда продала его в пятнадцать лет; когда – без особого успеха – выступала с куплетами в свободных бараках Второй республики[86]; когда, будучи содержанкой одного из муниципальных советников, сидела в ложе театра «Эслава», кутаясь в роскошные меха чернобурых лис; когда, уже состарившись, перешла на ароматы с ярко выраженными цветочными нотами и почти полным отсутствием мускусных.

Матиас, смеясь, поспешил вмешаться.

– Эй, вы, я же ревную! – крикнул он и запечатлел на дряблой щеке сочный поцелуй, продолжая смеяться, словно все уже было улажено и ему оставалось только, взобравшись на стул, сделать сальто-мортале, попрощаться с уважаемой публикой и погрузиться в дневной мир, который, как ни странно, продолжал существовать за пределами цирковых шатров.

Раздался осторожный стук в дверь – не то предупреждение, не то униженная просьба; потом дверь приоткрылась, и робко вошли две заспанные девушки – те, кого донья Луиса велела позвать на пиршество, после которого Педро предстояло стать ее заложником и ценным трофеем. Обе гурии оказались крашеными блондинками. Длинные, черные у корней волосы были распущены, пояса легких цветастых (сплошь маки и пионы) халатов не завязаны, большие красные рты то и дело открывались в широких зевках. Лениво потягиваясь и покачивая жирными бедрами, они прошли к столу, уселись, слегка развалившись, на деревянные стулья и радостно поприветствовали Матиаса, с которым были хорошо знакомы, и Педро, которого совсем не знали. Памятуя о том, что их черед наступит еще не скоро, что пока они всего лишь предметы обстановки и находятся здесь исключительно благодаря щедрости хозяйки заведения и что пройдут долгие часы, прежде чем неодолимая сила, которой наделяет их ночь, вернет им истинное достоинство, они вели себя как скромные и невинные школьницы: не пользовались метафизическим языком, избегали надменных жестов, свойственных сформировавшимся личностям, коверкали слова и надували губки. Они были словно куколки, ждущие, когда можно будет освободиться от неудобного кокона, скрывающего их полностью сформированные тела.

Вернулся посыльный с покупками и выложил содержимое корзины на стол, чего никто, казалось, не заметил. Донья Луиса разломила хлеб и произнесла благодарственную молитву. Девушки не сочли нужным выразить признательность за дары. Они жадно хватали куски хлеба со следами жирных от чорисо[87] пальцев хозяйки, жевали молча, не открывали широко рта, запивали еду красным вином, запрокидывая голову, из синего пластикового стакана, похожего на тот, в котором донья Луиса держала ночью вставные зубы (она достала его из кухонного шкафа, сочтя удобным для справедливого деления напитка на равные порции).

– Вкуснота!

Педро тоже набросился на еду – он был голоден после тяжелой ночи. По телу разливалось блаженное тепло. С каждым съеденным куском ощущение тепла и блаженства усиливалось. К тому же на кухне топилась плита – грели воду для биде в спальнях. Служанка, появившись так же незаметно, как и посыльный, подбросила угля.

– Приятного аппетита, – проговорила она.

– Иди вниз! – прикрикнула на нее донья Луиса.

Выпив вина, заговорили о невинных вещах; точнее, друзья обрели способность слышать то, что и раньше говорили женщины, но на что никто из них не обращал внимания: «Как вкусно!», «Попробуй это», «Давай выпей еще немного!», а потом Матиас, сунув руку под халат Алисии, схватился за ее толстую ногу.

– Эй, успокойся!

С едой было покончено, донья Луиса спрятала в буфет остатки вина, и это означало, что пора расходиться. Педро неохотно побрел в свое убежище – в неуютную комнату, номер которой торжественно назвала старуха. Ему предстояла сиеста – глубокая и крепкая, каким бывает настоящий ночной сон.