Огромное обвиняющее око (то, что в течение дня пребывает на вершине астрономического купола и льет свой коварный свет не только на плоские поверхности, простодушно открытые его взгляду – выкрашенные белой краской фасады домов, хлипкие крыши лачуг, песчаные круги арен для боя быков, – но и на скрытые от него места, где собираются чувствительные души, и с помощью этого света доводит до конца свою обманную деятельность, упорно пытаясь убедить каждого застигнутого врасплох зрителя в том, что реальны, безусловно, только непрозрачная оболочка вещей, их форма, размер, расположение их частей, – а их сущность и то глубокое символическое значение, которое она обретает в ночи, есть ложь) распространило свою ежедневную преобразующую деятельность на самый центр темного мира – дворец дочерей ночи, где, неподвижная, но мудрая, восседала, словно муравьиная матка с белесым животом, суровая и нежная донья Луиса. Подобно владычице другого темного царства, она обладала способностью превращать расцветающие юные существа, пригодные к тому, чтобы одетыми-в-длинное-белое-воздушное исполнить брачный полет, в неутомимых бескрылых тружениц, и для осуществления этой печальной, но весьма выгодной трансформации ей, как и той, другой, не требовалось прибегать к калечащим хирургическим операциям, удалению органов или металлическим поясам целомудрия: чтобы достичь желаемого эффекта, достаточно было слегка изменить питание и образ жизни (уделив особое внимание корректировке режима сна и бодрствования).

Если в улей или муравейник поместить стеклянную стену, она немедленно вызовет бурный протест у их обитателей, которые тут же начнут покрывать ее непрозрачным веществом, восстанавливая привычную темную атмосферу, единственно пригодную для их деятельности. В муравейнике доньи Луисы тоже всеми силами старались не допустить проникновения сюда великого лжеца и его деформирующих лучей, что заставляют видеть все в другом свете. Для защиты использовались жалюзи, рулонные шторы из пальмового волокна, ставни и тяжелые портьеры. Искусно нарисованные синие стрелки, темные веки и зрачки, расширенные с помощью капель, могли не опасаться позорного разоблачения, какому неумолимый дневной свет подвергает других женщин – одиноких и на первый взгляд свободных, не входящих в организацию соответствующего профиля, которые, покидая в сопровождении разочарованного клиента комнату в дешевом пансионе или квартиру, сдаваемую на час, вынуждены наблюдать, как меняется выражение лица мужчины, когда в убийственном свете дня растворяется – просто исчезает, как в сказке, – сладострастная гурия, с которой он только что переспал; оказывается, он обнимает женщину, больше похожую на кухарку, что пришла на рынок и хмурится при виде того, как подорожали овощи.

В царстве доньи Луисы было только одно помещение, куда допускались солнечные лучи, поскольку там они не могли столкнуться с существами, подверженными вышеописанным метаморфозам. На кухню, где суетилась прислуга, солнце проникало через внутренний дворик и ласкало кота, отдававшего свое живое тепло в эти неприятные, ужасные дневные часы округлым бедрам доньи Луисы. Ей, занимавшей такое высокое положение, не подобало заниматься неблагодарным ручным трудом, словно какой-то даме из Общества святого Викентия де Поля, которая всю жизнь неустанно зарабатывает себе место на небесах, не зная отдыха; донье Луисе полагалось ласкать благородных животных, во все времена допускавшихся во дворцы, – борзых, газелей, элегантных кошек с диким нравом. Сидя в углу кухни, она, единственная из ночных существ, кто не боялся света, чуть прикрыв жабьи глазки, гладила по спине черного кота, отвечавшего на ласку своей загадочной музыкой – одновременно слышимой и осязаемой.

Перед нею стояли Матиас и Педро, словно два странствующих пажа, которые по дороге в Святую землю заглянули в замок и просят пустить их на ночлег, обещая за это развлечь придворных дам. Их привели на кухню – менее устойчивых к солнцу, чем донья Луиса, ослабевших и бледных после ночи, полной страха и поисков выхода. Ожидая опасностей со всех сторон и напрасно пытаясь избежать неизбежного, они в конце концов прибегли к этой глупой уловке, к этому бессмысленному бегству в другой, знакомый им мир, где время течет иначе и где границы понятий не совпадают с границами дневной реальности, в которой есть такие страшные вещи, как смерть и наказание. Сам того не подозревая, Педро шел тем же путем, каким идет преступник, который, совершив преступление в другой сфере, возвращается в тот мир, к которому он приспособился, в свою привычную и удобную вселенную. Преступники похожи на животных, которые не нуждаются в органах зрения – их глаза атрофируются, превращаясь в слепые коконы под кожей. Точно так же преступники скрывают подо лбом невидимые органы различения добра и зла. Слепые змеи или рептилии живут в трещинах сланцевых скал, питаясь маленькими ящерицами, и никому нет до них дела. Но если когда-нибудь одна из них, вместо того чтобы сожрать добычу своей ночной подруги, покусится на деньги, принадлежащие банковскому служащему или кондуктору трамвая, ее безжалостно раздавят не столько за само преступление, сколько за то, что оно было совершено при свете дня.

Матиас и Педро – сообщник и преступник – поднялись по полутемным лестницам и, пройдя по едва освещенным, провонявшим табаком коридорам, где им приходилось, высоко поднимая ноги, перешагивать через женщин, которые, ползая на коленях, мыли полы, и где им чудом удалось ни разу не поскользнуться на влажной мозаике, вдыхая запах паркета – такой же запах летом исходит от сухой земли после дождя, – замечая, как за открытыми дверьми происходит смена постельного белья (один раз в сутки, как и положено в дешевых борделях), столкнувшись в одном из коридоров с единственным в заведении мужчиной – олигофреном с усохшей рукой, напоминавшим мальчика на побегушках из описанного в «Декамероне» монастыря, который, тяжело волоча больную ногу, тоже направлялся с полной корзиной провизии в сторону кухни, – вдруг оказались перед купающимся в солнечном свете буддой. В пронизанном лучами воздухе кружились мириады золотых точек – так всегда бывает в местах, где много пыли. Донья Луиса видела, как они вошли, но осталась сидеть неподвижно. Ее глаза по-прежнему были полузакрыты. Кроме умения быть по ночам – в интересах дела – любезной и почти нежных чувств, которые она испытывала к этим юнцам, она обладала и другими качествами.

Матиас бросился к идолу и крепко обнял его своими благородными руками:

– Мы к вам. Где девушки?

– Сейчас не время, – охладила его пыл донья Луиса.

– Не важно. Мы зашли с вами перекусить. Мы угощаем. Педро угощает…

Вошел олигофрен с корзиной, и донья Луиса жестом подозвала его, желая посмотреть, что он принес. Другой рукой она отодвинула от себя Матиаса, чтобы он не мешал. Педро стоял у окна и изумленно смотрел вокруг. Он никак не ожидал увидеть кухню, плиту, черного кота и корзину с провизией. Донья Луиса, не вставая с места, подняла крышку корзины и что-то одобрительно пробурчала. Потом взяла помидор и подняла его так, чтобы он оказался в потоке света. Солнечные лучи буквально пронзили красный шарик. Донья Луиса смотрела на овощ со своего места, Педро – со своего. Они смотрели на помидор с разных позиций.

– Эти помидоры переспели. Я люблю слегка недозрелые.

– Какая разница? Мы угощаем. Хотим пообедать с тобой и еще кем-нибудь из девушек. Мы останемся на весь день.

– Сейчас не время, – настаивала на своем донья Луиса.

Но Матиас уже вложил в руку посыльного пару купюр и теперь перечислял, что следует купить: колбасы, консервы – сардины в масле, персики в сиропе, – сыр, вино. Донья Луиса, не поднимая век, повела глазами в сторону двери. Затем взяла другой помидор и начала его ощупывать.

– Ну хорошо. На салат сгодятся. – И, обращаясь к суетившимся у плиты служанкам, приказала: – А вы забирайте свое варево и уходите. Пообедаете внизу. И разбудите Андресу и Алисию. Пусть бегут сюда.

Донья Луиса с трудом поднялась, стряхнув с колен черного кота. Еле передвигая ноги – каждое движение стоило ей огромного труда, – она дотащилась до окна и неторопливым, привычным движением отрезала солнцу путь на кухню, снова превратившись в хозяйку ночи.