Возбужденные, восхищенные, оживленно переговаривающиеся, чувствовавшие себя чрезвычайно умными, гости спешили во владения проворнейшего из слуг и устраивались, принимая самые разнообразные позы – кто на сиденьях огромных кресел, а кто на их спинках или подлокотниках, где тоже было вполне удобно сидеть. Расположившись, словно на насестах, эти культурные птицы со стаканами птичьего корма в руках заполнили трелями весь зал. Трели различались не столько содержанием, сколько оттенками звучания. «Как легко следовать за его мыслью», – часто произносили молодые птицы с розовыми клювами, тихие скромницы, удивленные тем, что смогли без усилий взлететь на нижние ветви древа науки; фраза «Я его прекрасно понял» означала степень самодостаточности говорившего и заключала в себе не только благодарность философу, но и похвалу его умению излагать мысли. «Он сегодня превзошел сам себя». – Голос, произносивший эту фразу, был хриплым кваканьем знатока, который, пробуя плод с дерева, может определить, что́ это – авокадо, манго, ананас или другой тропический фрукт, – а заодно степень спелости и соблюдены ли правила хорошего вкуса при распаковке и очистке предлагаемого продукта. «Пример с яблоком – это гениально. Впервые слышу простое и ясное объяснение того, что Weltanschauung индивида зависит от его положения в космосе», – это уже была великая священная птица, мудрейшая ночная сова, окончательно обосновавшаяся в самой темной части кроны.

Не относившаяся ни к одной из перечисленных категорий прелестная птичка и при этом опытный птицевод, хозяйка дома перепархивала с ветки на ветку, распевая более сложные песни, с одной стороны служившие, как и трели всех остальных, для прославления самой себя, а с другой – имевшие практическую цель: поддержание динамического равновесия в группах, состав которых то и дело менялся. Заботясь о том, чтобы ни одна глупая птица не осталась в одиночестве или какой-нибудь безответственный страус вдруг не дал кому-нибудь пинка, нарушив тем самым общую гармонию, она распределяла свои стаи по просторным акклиматизационным теплицам, куда попадали и те, кому это было положено по праву рождения, и те, чьи бесстыдные трепетания, чересчур умные речи и жадность, с которой они клевали корм, свидетельствовали о том, что они родились совсем в ином климате – возле заболоченных луж и на берегах мутных ручьев. Эти красивые птицы смогли достичь подобных высот, совсем для них не предназначенных, лишь благодаря необыкновенной привлекательности оперения либо особой красоте трелей, эстетическая ценность которых компенсировала посредственность, отличающую большинство представителей этого вида.

Точно так же из-за мутаций, время от времени происходящих в семье серых куропаток, появляется иногда (без всякой причины) куропатка с перламутровым оперением, или у обычных пятнистых воробьев рождается прапраправнук с необыкновенной огненно-красной грудкой. Птицы-тореро, птицы-художники и даже, хотя и очень редко, птицы-поэты и птицы-писатели (если, разумеется, к поэтическому таланту прилагалась благородная голова с нумизматическим профилем), хотя и были выходцами из народа, могли общаться с райскими птицами и с благороднейшими розовыми фламинго на равных; они всегда отличались от выскочек тонкими ногами, длинной шеей и оперением от самого дорогого кутюрье.

– Рада, что вы пришли, – любезно произнесла главный орнитолог, остановив взгляд на Педро, который в своем мятом и слишком тесном темно-синем костюме напоминал пингвина. – Вам понравилась лекция? – спросила она, обводя глазами зал в поисках подходящего места для того, кого следовало представлять коротко и сухо: начинающий исследователь, друг Матиаса. Разве что упомянуть о раке? Это страшное слово непременно вызовет интерес у некоей маркизы, стоящей одной ногой в могиле, но все еще трепетно заботящейся о своей бренной оболочке. Так она и поступила: взяла растерявшегося молодого человека под руку и, не вслушиваясь в его нечленораздельное бормотание, лишь улыбалась ему, пока они пробирались сквозь густую крону коктейльной вечеринки, где с некоторых ветвей доносились взрывы смеха и резкие вскрики попугаев, пришедших в восторг от остроумия собеседника.

Хозяйка дома подвела Педро к двум увлеченно беседовавшим благородным дамам. Неуклюже поприветствовав их (получилось нечто среднее между поклоном и неудачной попыткой поцеловать руку), он услышал слово «рак», произнесенное его спутницей. А когда та, представив его, исчезла, он с ужасом осознал, что она совершила серьезную ошибку: познакомила его со старыми журавлихами в тот момент, когда они были заняты очень важным для обеих делом. Они за кем-то следили и оживленно обменивались замечаниями, из-за чего не могли уделить Педро внимания.

Прошло немало времени, прежде чем старушки закончили сплетничать и воззрились на исследователя, оценивая качество его галстука и его обуви.

– Вы племянник Долорес? – поинтересовалась одна из них.

– Нет, сеньора. Я…

– Что сказала Матильда? У Долорес рак? – Вторая старушка обратилась с вопросом одновременно к своей подруге и к Педро. – Бедняжка!

– Нет, она сказала, что я работаю над проблемой рака.

– А вы… Вы врач?

– Наверное, лучше сказать «исследователь». Я изучаю рак у мышей, которые…

– Но вы были на лекции?

Первой даме требовалось знать все подробности.

– Был.

– И какое отношение имеет рак к философии? – Педро понимал, что должен сказать что-то умное, должен объяснить… но ничего умного не придумал. – Экспериментов вы провели много, а вот лечить до сих пор не умеете.

– Пока не умеем.

– Так, говорите, у Долорес рак? И чем ее лечат? Но в любом случае она уже совсем плоха.

– Я не говорил…

– Зачем вы отрицаете? Это всем известно. Рак молочной железы. У них в семье все от этого умирают. Но при этом упорно твердят, что это пневмония. Все знают, что у ее матери был рак, и у ее сестры, монахини, тоже… Эй, Матильда!

С быстротой, какой трудно было ожидать от человека ее возраста и комплекции, дама вскочила с места и поспешила за хозяйкой дома, которая, делая вид, что не слышит ее, летела туда, где известный юрист разглагольствовал перед обступившими его дамами (все были в том возрасте, который принято скрывать) о том, какие права имеет замужняя женщина, если в свое время не был подписан договор о разделе имущества.

Воспользовавшись ситуацией, Педро поспешил сбежать от второй собеседницы. Она казалась глухой, и он объяснил причину своего бегства жестом – показал, что его стакан пуст. Шагая с пустым стаканом, словно бедуин, приближающийся к оазису, он столкнулся с Матиасом. Тот был не один. Рядом с ним шла стройная светловолосая девушка, которая смотрела на него со всепоглощающим интересом и даже, положив руку на лацкан его пиджака, время от времени задавала вопросы, на которые Матиас, польщенный и гордый собой, не спешил отвечать. Обрадованный тем, что можно больше не бродить в одиночестве по залу, полному незнакомых людей, Педро собрался было подойти к другу и уже поднял руку и открыл рот, чтобы поздороваться, но его остановил непроницаемый взгляд Матиаса, который, казалось, не узнавал Педро, игнорируя его как личность и даже как физическое тело. Сначала Педро решил, что ошибся, что у него одна из тех галлюцинаций, какие случаются, когда долго ждешь человека и начинаешь проецировать его черты лица и жесты на какого-нибудь незнакомца. Но нет, это был Матиас, – правда, таким Педро его не видел никогда. Иным был не только взгляд, но и выражение лица – он улыбался совсем иначе, и с его губ слетали не латинские фразы, а другие, гораздо более банальные, произнесенные на тайном языке, понятные лишь посвященным, заставляющие вздрагивать и трепетать от желания прелестные создания, чьи окруженные сияющим нимбом головки, словно притянутые магнитом, поворачиваются на изящных шеях в сторону того, кто говорит заветные слова. Тело Матиаса тоже расположило свои члены иначе – подобную метаморфозу Педро уже наблюдал, когда впервые оказался в доме друга и мать Матиаса неожиданно вошла в этот же самый (но теперь резко изменившийся) зал. Бокал в руке Матиаса тоже подчинялся всеобщему категорическому императиву: Матиас держал его по-другому, поднимал по-другому, пил из него по-другому. Он был так точен в деталях, так тщательно подбирал жесты, соответствовавшие каждому его действию, так медленно совершал их, что казалось, будто он творит обряд, нарушение которого – кощунство. Одним словом, тот самый Матиас, с которым они вместе удивлялись отсутствию всякого смысла в лекции Учителя, предстал совершенно другим, показал другую свою грань, такую же неизвестную и, без сомнения, такую же реальную, как обратная сторона Луны. Но все же Матиас дал понять, что старый друг никуда не делся, что он скрывается под новой – впрочем, возможно, именно она, а не та, которую Педро знал раньше, и является настоящей? – личиной. Подмигнув Педро, он незаметно подал знак, который следовало понимать так: «Эта зануда прилипла ко мне, из-за нее я не могу пойти с тобой и поболтать о том, что нам обоим интересно. Но если бы ты знал, как она восхитительна, ты бы меня простил».

Педро опустился в одно из тех мягчайших кресел, погрузившись в немыслимые глубины. Он не мог не признаться себе, что чувство, которое он при этом испытывал, было не чем иным, как завистью – той самой желтой змеей из аллегорической системы средневековых художников, изображавших похоть в виде обнаженной женщины с яблоком в руке, а высокомерие – в виде женщины с короной на голове. Весь этот мир, где слова обретают смысл, который ему недоступен (но мог бы стать доступным), а красота жестов раскрывается в спектре, который для него невидим (но он мог бы его увидеть, излечившись от своего постыдного дальтонизма), являл собой бастион, в котором укрылись существа другой природы – доброжелательные и снисходительные существа, которые помогут и ему подняться по длинной-предлинной лестнице, ведущей в этот бастион. Да! Ему нужно только решить, хочет ли он этого. Когда-то ангел соблазнял: «Вкусите от этого плода, и будете как боги». И нужно просто сделать этот шаг или жест, всего лишь откусить кусочек и встать в очередь на вход. Решиться стать таким же, как они, взять этот плод, примкнуть, ассимилироваться, привыкнуть к новой природе. Но он не хочет. И страдает оттого, что не хочет. Страдает, потому что заставляет себя презирать то, чему в душе – как ни стыдно в этом признаваться – на самом деле завидует. Но действительно ли он считает этот другой образ жизни достойным презрения, или все дело в том, что он для него на самом деле недостижим?

Что это, обида неимущего? Или его моральные принципы имеют абсолютную ценность? Но если он действительно уверен, что хочет быть тем, кем должен быть, то почему страдает? И почему завидует? Не стоит страдать из-за этого мирка, в который он мог бы войти, но не войдет, из-за этих золотых птичек – глупых и тщеславных женщин. Заставить прислушиваться к себе, вызывать восхищение, уметь целовать руку, участвовать в диалогах, понимать намеки, быть на вершине, быть одним из них – избранных, тех, кто вне добра и зла, потому что они осмелились вкусить от плода тщеславия или потому, что этот плод достался им уже надкушенным и они дышат им, как воздухом, который нельзя ни почувствовать, ни потрогать.

– И что это вы тут делаете в одиночестве? – услышал он голос главного орнитолога.

– Матиас очень занят, – мстительно объяснил Педро.

Злость дает ему право быть грубым: он все обдумал, он не собирается никем восхищаться и никого бояться. Его защитой отныне будет дерзость.

– Мне кажется, вы на что-то сердитесь.

– Не понимаю цели подобных собраний. Вы сказали, что будет обсуждение лекции.

– Да здесь только об этом все и говорят. Вы как с луны свалились! Еще не беседовали с профессором? – И она указала на большую группу людей, что столпились вокруг лысого господина, все еще о чем-то рассуждавшего. – Хотите, я вас представлю?

– Большое спасибо, но мне пора.

– Вы сердитесь. Вам кажется, что мы о вас забыли.

– Нет-нет, что вы!

Но все-таки он угодил в ловушку, не удержался от того, чтобы не покрасоваться, не распустить свои, хотя и грубо размалеванные, перья, и добавил:

– Прошлой ночью я оперировал.

– Вот как? – воскликнула просвещенная сеньора. – Расскажите!

Но не успел он начать, как ей пришлось подняться с места:

– Извините!

Профессор удалялся, собираясь покинуть собрание. Окруженный ореолом собственной мудрости, он двигался, покачиваясь, словно большой корабль перед выходом в открытое море. Неприятный тип. И почему он так рано уезжает?

– Сеньора…

– Не уходите. Я хочу с вами поговорить. У меня к вам столько вопросов!

– Секундочку! Секундочку!.. – С этими словами он увлекает ее в угол возле двери и начинает, сопровождая речь мягкими жестами и пристально глядя в глаза, рассказывать о вещах, совершенно ей неинтересных. Педро смотрит на нее взглядом собственника. Ему кажется, что он уже имеет права на эту женщину и что внимание, уделенное ею кому-то другому, украдено у него. Он хочет, чтобы она его слушала. Он собирается рассказать ей… Но вдруг перед его глазами возникает труп Флориты. Она здесь, посреди зала. На роскошном толстом ковре, пушистом, пружинящем ей удобнее, чем в собственной постели. Она лежит обнаженная, струйки крови текут, извиваясь, между кресел и столиков, между ног многочисленных гостей. Наверняка никто из них не видит трупа: когда они проходят мимо или даже по рассеянности наступают на него, ничто не указывает на то, что они его заметили. Среди законов этого мира богов и птиц есть и тот, который касается трупов.

Перед ним появляется встревоженный Матиас: лицо перекошено, золотоволосая фея, еще недавно так доверчиво клавшая руку ему на грудь, забыта. Матиас не на шутку встревожен. Он что-то говорит о серьезном и очень срочном деле. Пришел кто-то и хочет что-то сообщить Педро. Что-то очень важное. Он сейчас наверху, в той самой комнате, где Великий козел руководит неподвижным шабашем. Матиас очень нервничает. Почему он так побледнел? Кто-то срочно хочет поговорить с Педро. Он никак не может встать с глубокого кресла. Стоит настолько плотная тишина, что голос Матиаса с трудом пробивается сквозь нее. Педро догадывается о том, что происходит, по жестам друга. Матиас берет его за руку и уводит с праздника и от собравшихся на нем божеств в реальность, которая ждет совсем недалеко – в его собственной спальне, перед Великим Козлом-Повелителем.