Scène de sorcellerie: Le Grand Bouc, 1798 (H. 0,43; L. 0,30). Madrid. Musée Lázaro[65]. Великий козел, великий самец, козел отпущения, искупительный козел. Нет! Великий самец в блеске славы. Всемогущий господин, узурпировавший право на всеобщее обожание. Тот, чей рог не просто рог, а символ славного господства фаллоса. Тот, для которого наличие двух рогов означает не просто удвоение потенции. Горящий взор устремлен на окружающих его женщин в позе для аупариштака и на жертвы их абортов, которые, кажется, умоляют того, кто, без сомнения, является воплощением зла или просто хозяином ночи, обладающим огромной силой, оживить их своим прикосновением. И он благосклонно ставит левое копыто на еще не остывшие рахитичные тельца недокормленных выкидышей, мумифицированные останки которых подвешены через равные промежутки к гибкому стеблю. Почему их подвесили? И с помощью чего? Неужели это та самая живительная пуповина, по которой текут, пузырясь, венозная кровь, насыщенная углекислым газом, и артериальная кровь, обогащенная кислородом? Но как можно подвесить за пупок нежного младенца, который еще не использовал горло ни для крика, ни для дыхания, ни для кашля, ни для плача, а лишь медленно всасывал жидкость, которая поддерживала в нем жизнь? Летучие мыши, трепеща крыльями, спускаются и садятся на восхитительные рога козла. И пока его левое копыто приносит спасение, он смотрит на далекую горную гряду и словно дышит ее чистым воздухом, словно указывает на нашу связь с землей, потому что все мы – ее дети и к ней вернемся. Чем очарованы лежащие у его ног женщины? Какую правду открывает он им, серьезно и пристально глядя на них открытым глазом? Женщины тянутся к нему, они спешат познать истину. Только зачем этим женщинам истина? Она им не нужна. Он поднимает правое копыто. На нем – яблоко. Теперь он, демонстрируя этот фрукт избранной публике, целый час будет рассказывать о его сущностных и экзистенциальных свойствах. Идемте же вместе с женщинами – беспокойными, утонченными, избранными – слушать эту вдохновенную речь! Склоним головы перед великим обличителем метафизики и позволим меду мудрости пролиться на наши лбы! В нем есть то, что может дать только он. Наши лица будут освещены солнцем, хотя уже наступила ночь; вот оно – яркое, сверкающее, льющее свой свет. На лице у него маска. Не закрыт только один глаз. Он устремлен на нас, он завораживает все больше и больше. Почему этот глаз такой зоркий? Чтобы лучше разглядеть нас. Почему его рог такой длинный? Чтобы надежнее нас на него насадить. Под его пристальным взглядом жертвы абортов возвращаются к жизни. Безвольные массы изображаются как революционная сила[66], а избранные счастливицы, распростертые у его ног, безмятежно наслаждаются проникновениями. Пока ночное солнце избавляет от необходимости принимать витамины и пить молоко, обсосанная апельсиновая кожура позволит и дальше развиваться гениям из Элефанты[67]. В Бхубанешваре дети погибали от голода, пока в храмах поклонялись природе (эти обряды описаны Ватсьяяной)[68] – кормящей матери; именно поэтому смерти от голода и других бедствий не приводили к массовым протестам. Люди, разделенные на секты, не способны объединиться для того, чтобы ломать, жечь и разрушать все то, что искусство объявило священным и благородным. О, открытие и пытливое изучение, тереброфилия[69] будущего! Я называю это изменой! Я призываю вас в беспламенный «Конклав»[70] – это ли не измена?! Ты не козел отпущения, ты – гедонист. Левым копытом ты щедро творишь добро, но правым угрожаешь, снова и снова обращая свои речи лично к секретарю уважаемого собрания. Твой пронзительный взгляд – как рентген. Ты смотришь на нас и видишь, как по пуповинам течет наша заплесневелая вестготская кровь. Ты слишком умен для этого узколобого народа. Ты из другой, благородной материи, а потому, о козел, ты всех нас презираешь. Да-да, не спорь! Ты прекрасно видишь, что все мы – дураки. И с этим ничего нельзя поделать. Потому что у глупцов никогда не будет достаточно еды и одежды, не будет возможности учиться в построенных специально для этого светлых зданиях, не говоря уже о возможности питаться витаминными соками и белковыми экстрактами, извлекаемыми из разного сырья, а также фруктами, дичью, колбасами, ростбифами, свежей рыбой, молодой фасолью, кальмарами, апельсинами, апельсинами, апельсинами (и не только их кожурой), поскольку в силу низкого качества своей готической крови и принадлежности к народам Средиземноморья они навсегда сохранят приверженность к азиатским корням и будут прозябать, как прежде, лишь бы не использовать ненавистные технологии северо-запада. Канте хондо, медиавероника[71], выводок фараонов, верность старого пикадора[72], гостеприимство, всадники, кентавры Андалусии – за всем этим проглядывает Элефанта, потому что все это касты. И не только каста тореадоров, но и каста попрошаек, каста бродяг, каста батраков, каста бандитов, каста «Семерых детей»[73], каста китайских кварталов всех марселей и каста черноглазых уличных женщин Парижа, которые не умеют произносить – до сих пор не научились! – звук «р», как произносят его французы; каста большого Жильбера и тощей Мари[74] – единственный проблеск Европы в самом европейском из наших городов, подвергшихся основательной резне[75]. Все это известно тебе, козел, и ты советуешь нам брать пример с великой питающей Германии. Нельзя с точки зрения феноменологии не упомянуть славный город Хардегзен[76], место свиданий ведьм и колдунов. И твои духовные Каролины[77] на время станут нашей тюрьмой. Ты добр и потому поднимаешь левое копыто немного выше, чем правое, потому скрываешь свой лик под маской, которая нравится тем, кто восхищается тобой; поэтому ты стал приверженцем философии и осторожно вербуешь новых и новых сторонников. Например, того паренька в блузе – такого непосредственного, такого утонченного, чей стиль был так возвышен, слог так изыскан, а разоблачающие метафоры так точны; тебя простят мертвые дети, которым ты не сказал, отчего они умирали. И (не глядя на твою маску, а глядя в твой глаз) мы забудем про два рога и понесем тебя в могилу, распевая похоронную песнь, которая покажется почти грустной.