Пол был застлан грубым ворсистым ковром, пружинившим под ногами. Толстый швейцар в синей ливрее, краснолицый, гладко выбритый, с поклоном распахнул перед ними дверь лифта. В этом подъезде запах освежителя воздуха был гораздо приятнее, чем в кинотеатрах. Лифт поднимался медленно и бесшумно. На трех его стенах висели зеркала, на полу тоже лежал толстый красный ковер. В углу стояла маленькая, обитая бархатом банкетка – чтобы усталые воздухоплаватели могли присесть и отдохнуть. На нужном этаже дверь лифта открыл, предупрежденный о его прибытии каким-то механизмом, тоже бесшумным, другой служащий, одетый в обтягивающую серую куртку с металлическими пуговицами, стройный и гибкий, с вьющимися волосами и зелеными глазами. Он тоже поклонился, но совсем не так, как швейцар – не то с улыбкой, не то с иронической усмешкой, – и неразборчиво произнес-пропел несколько слов, среди которых пару раз прозвучало «сеньорито». Казалось, он мог кланяться, не сгибая спины. Воротник серой куртки облегал его шею так же плотно, как воротники униформы посыльных в отелях или офицерских мундиров некоторых уже исчезнувших армий.
Пока друзья быстро шагали ко входной двери по ковру, покрытому светлой тканью непонятного назначения (то ли для того, чтобы ковер не пачкался, то ли для того, чтобы по нему не ступала обувь-сшитая-не-по-мерке), служащий успел с удивительной ловкостью захлопнуть внутренние двери кабины лифта и дверцу металлического ограждения, подбежать к входной двери и распахнуть ее. При ходьбе этот человек покачивался на лодыжках и слегка размахивал руками с длинными пальцами, готовыми оказать любую услугу – подхватить норовящую упасть фарфоровую чашку, подать срочно понадобившуюся пепельницу, помочь снять пальто, нажать на кнопку выключателя, спрятанного среди золоченой лепнины, указать направление, в котором следует двигаться сеньорам, чтобы попасть туда, куда они хотят попасть.
Даже Матиасу, хотя это был его дом, коридор наверняка казался слишком широким, а человек в серой куртке – слишком вездесущим. Педро же был просто потрясен окружавшим его великолепием. Тяжелые шторы словно охраняли заполнявшую помещение особую атмосферу, не позволяя проникнуть вульгарному воздуху улицы, пропитанному миазмами. Картины старых мастеров, освещенные лампами рассеянного света, выглядели еще более старыми и потрескавшимися. За коридором следовали залы размером с монастырскую трапезную – только вместо длинных столов из белого мрамора там стояли огромные кресла, способные вместить гигантов, переживших железный век, а перед ними – до смешного маленькие столики на низких ножках; на столиках стояли странные предметы и лежали иллюстрированные журналы на английском языке.
Матиас жестом пригласил Педро сесть. Тот сел и почувствовал, как его тело сначала медленно погружается в толстый слой утиного пуха, которым были набиты удобнейшие подушки, а потом опускается еще ниже благодаря абсолютно бесшумным пружинам британского производства. Тем временем человек в серой куртке исхитрился одной рукой поставить пластинку (из тех, что нравились Матиасу), а другой – подать высокие стаканы, куда был налит опалового цвета напиток, особым образом смешанный с тоником, и брошены кусочки льда, которые, ударяясь о стенки стакана, издавали мелодичные звуки, говорившие о высочайшем качестве стекла. Сделав несколько глотков, Педро понял, что этот напиток не принесет вреда даже его больному желудку. Чуть позже Матиас зажал между двух пальцев ароматную сигарету, и человек в серой куртке исчез, предоставив менее ловким рукам справляться с такими глубоко личными делами, как зажигание сигареты и стряхивание серого пепла в высокохудожественную пепельницу.
Пока они шли от пансиона до дома Матиаса, Педро произнес едва ли пару слов. Воспоминания о прошлой ночи еще не представлялись ему связной и упорядоченной последовательностью событий – они скорее напоминали торопливые наброски воображаемого репортера, что разложил их на рабочем столе, ожидая вдохновения, которое откроет ему смысл пока еще малопонятной истории.
Матиас выглядел бодрее, но и он еще не пришел в себя после ночных приключений. За все это время он не произнес ни одной высокопарной греко-кельтской или латинской фразы, выражаясь исключительно на вульгарном разговорном испанском: «Наглость какая!», «Вот хитрюга старая!», «Чистая литература», «Что может быть смешнее скучного немца?» – и тому подобное.
Время шло, боль в висках стихала и перетекала в область затылка. Педро закрыл глаза, и ему показалось, что он еще глубже погружается в мягкие слои бездонного кресла. Он скорее почувствовал, чем услышал шаги – сначала неуверенные, потом решительные. Шаги приближались. Матиас поднялся и застыл в напряженной позе, что заставило Педро насторожиться и последовать примеру друга. К ним шла дама в черном. На ней была облегающая блузка с пуговицами на спине и треугольным вырезом на очень белой груди; нежную шею венчала изящная головка с замысловатой прической. Дама любезно улыбалась.
– Познакомься, мама, это Педро. Я тебе о нем говорил.
– Да-да. Я помню, – сказала дама и высоко подняла тонкую руку.
Педро требовалось лишь слегка наклонить к ней голову, но он не знал, нужно ли действительно целовать эту руку или достаточно слегка прикоснуться к ней губами.
– Ученый-исследователь. Как интересно! Вы должны рассказать мне о своих экспериментах. Мой сын говорит, что вы – блестящий специалист.
– Я всего лишь пытаюсь проверить, зависит ли появление раковых штаммов у мышей в основном от наследственности, или же главную роль играет окружающая среда. На самом деле тема не очень оригинальная. До меня этим занимались американцы, но…
– Как занятно! Безумно интересно! И у вас действительно очень умное лицо. Мой сын хорошо о вас заботится? Почему бы вам не взять его в помощники? Мой сын ужасно ленив, хотя и очень умен.
– Если он захочет, я, конечно…
– Вы будете здесь? – обратилась она к Матиасу. – Если придет твоя сестра со своими подружками, прошу вас, уделите им немного внимания.
Дама перемещалась по комнате, словно кресла были недостаточно удобны для нее. Тщательно уложенные светлые волосы, обрамлявшие круглое лицо с прямым носом, большими светлыми глазами и высоко поднятыми бровями, создавали сияющий ореол, оттенявший ее слишком бесплотную фигуру. Она казалась очень нервной, и это проявлялось во всем: уголки рта то и дело подергивались, под слишком прозрачной кожей лба билась синяя жилка, под подбородком виднелись пятнышки сыпи (она держала подбородок очень высоко, чтобы тень от него, едва появившись, тут же исчезала, – вечное стремление к недостижимому совершенству).
– Сидите, сидите, – сказала она. – Я предпочитаю стоять.
– Садись, – велел Матиас Педро и сел сам.
– Я уже ухожу: мне должны позвонить.
По дороге она подошла к зеркалу, висевшему над камином (возле потайного места, откуда все еще лилась музыка, заполняя гостиную). Некоторое время дама пристально всматривалась в свое отражение, словно желала удостовериться, что ее облик по-прежнему безупречен. В это время улыбка, которая прежде казалась неотъемлемой частью ее белого лица, словно была к нему приклеена или приколота булавкой, исчезла, уголки рта обвисли и больше не трепетали, а брови опустились ниже. Казалось, она смотрит в центр самой себя – в точку, находящуюся на равном расстоянии от обоих зрачков. Но уже через несколько мгновений, оценив каждую деталь, она снова превратилась в сложную, но гармоничную структуру, полностью соответствовавшую задуманному образу, и продолжила игру. Казалось, за эти секунды она убедилась в чем-то важном и теперь спокойно могла оставаться под маской, не показывая никому своей затаенной боли или жала обиды, вонзившегося в самое сердце.
Педро продолжал стоять, зачарованно глядя на мать Матиаса.
Она перехватила его взгляд:
– Вы меня изучаете? Мне страшно. Я боюсь умных людей. Мне кажется, они знают о нас то, чего мы сами не знаем.
Педро смутился, сделал шаг назад и рухнул в кресло, выронив зажженную сигарету, – она упала ему на колено, а пепел просыпался на ковер. Неуклюжая попытка поймать сигарету не удалась: та тоже скатилась на ковер, и Педро наступил на нее.
Когда он снова поднял глаза на мать Матиаса, она спросила:
– Вы идете завтра на лекцию?
– Да, конечно… Разумеется, иду, – торопливо ответил Педро, понятия не имевший, о какой лекции идет речь.
– Отлично. После лекции приходите к нам. У нас тут будет собрание. Вы не поверите: интеллектуальное собрание. Не бойтесь, скучно не будет. Приведи его, Матиас.
– Хорошо, мы придем вместе. Только мне на твоих собраниях ужасно скучно.
– Тогда можешь не приходить. А ему будет интересно, если он действительно такой умный, каким кажется.
И, тут же забыв о Матиасе и Педро, она вернулась к зеркалу, снова устремив взгляд в глубь себя, в тот уголок, где хранила секреты, и облик ее снова изменился. На этот раз она стояла перед зеркалом дольше.
– Пока-пока! Не вставайте, я уже опаздываю.
Наконец она удалилась нервной походкой – очень прямая, стройная, сжатая внутри в тугой комок, постоянно заботящаяся о том, чтобы за ней тянулся шлейф восхищения, как за улиткой – след перламутровой слизи.
– Прости, я не знал. Я думал, ее нет дома, – произнес Матиас, хотя она еще не успела скрыться из вида. – Она невыносима.
– Какая она молодая!
– Не такая уж и молодая. Идем в мою комнату.
И Матиас зашагал в направлении, противоположном тому, в котором скрылась его мать.
– Но она просила тебя дождаться сестру.
– Ну и что? Пойдем, посмотришь на моего Гойю.
Гойя Матиаса оказался большой цветной репродукцией, пришпиленной к стене кнопками, что никак не сочеталось с розовыми обоями и мебелью в стиле ампир. Высокий козел, стоя в окружении распростертых у его ног и взирающих на него женщин, приветствовал их надменным кивком высоко поднятой головы, подчиняя себе не только этих сеньорит, но и каждого, кто посмел разглядывать картину.
– Как тебе?
– Подожди, дай рассмотреть. Мне даже стало не по себе.