Прежде всего нужно было придать телу правильное положение, чтобы расширить шейку матки, которую предусмотрительная природа сделала узкой, а потом кюреткой вычистить матку изнутри. Выскабливание сопровождается грубым, царапающим звуком, который, по-видимому, указывает на то, что разорванный материал – не мягкий и живой, а жесткий, древесный, каменистый. Этот звук каждый раз напоминал Педро о том, что и сама девушка, пока еще живая, в любую секунду могла стать неживой. Кровотечение могло прекратиться как в результате успешной терапии, так и вследствие полного истощения вен. Работая, он хотел видеть лицо умиравшей и то и дело спрашивал Амадора:

– Есть пульс?

Амадор, натренировавшийся на собаках и мышах, держал четыре толстых пальца на хрупком запястье мертвой девушки. Пальцы не ощущали никаких толчков, но он утвердительно кивал, и обнадеженный дон Педро продолжал работу. «Трубные углы, трубные углы», – повторял он про себя, вспоминая то, что изучал когда-то: именно в этих углах могли находиться остатки живой, не материнской, материи, которые впоследствии начинают разлагаться и становятся причиной новых опасных кровотечений и воспалений. Инстинкт, вопреки кивкам Амадора, подсказывал Педро, что его дотошность, тщательное исследование всех уголков, через которые жизнь покидает свое первобытное логово, уже бесполезны. Бедра девушки опали, как большие лепестки, и тонкая струйка крови иссякла.

– Есть пульс? – снова спросил он, и Амадор, не осмелившись на этот раз солгать, ответил:

– Продолжайте, продолжайте. – И повторил: – Продолжайте, осталось уже немного.

Амадор верил, что дону Педро будет спокойнее, если в оставшиеся ему дни, месяцы и годы он, вспоминая эту ночь, будет думать, что действительно сделал все, что мог, и так, как полагается. Поэтому дон Педро старательно и осторожно, словно орудовал не инструментом, а собственным пальцем, проверял, не осталось ли в бархатистой слизистой оболочке, из которой шла кровь, какого-нибудь фрагмента, который мог стоить жизни – если она еще теплилась в ней – мертвой девушке. Время шло, а он все проверял темную внутреннюю поверхность, представляя себе полость, теперь уже чистую, прислушиваясь к треску рвущейся материи. Мертвой девушке было не больно, и она равнодушно позволяла делать с собой все, что угодно, удовлетворяясь скромной ролью учебного пособия для человека, который когда-то прилежно изучал теорию, а теперь впервые должен был применить ее на практике. Кивки Амадора не могли обмануть Педро. Он все понимал («В следующий раз я справлюсь лучше», «Вовремя сделанное переливание крови могло ее спасти»), но машинально продолжал выскабливание, а закончив его, сделал тампон из чистой марли, предназначенной для мышей, наложил повязку, вытер руки, придал телу девушки более пристойную позу и повернулся к ее матери, которая наблюдала за его действиями. Потом перевел взгляд на Амадора. Все ждали знака: ждали, что у него изменится выражение лица, что он швырнет инструменты на землю или разразится проклятиями и это станет сигналом для хора плакальщиц…

– Когда я приехал, она была уже мертва, – было первое, что он сказал.

Все знали, что это неправда, и он сам покраснел от стыда. Этими словами он хотел смягчить гнев матери, но та была рождена не для ненависти. Она даже попыталась утешить его.

– Вы сделали все, что могли, – сказала она ему, прежде чем закричать, повалиться на труп дочери и начать целовать ее губы (чего, наверное, не делала с тех пор, как кормила малютку грудью – после кормления на детских губах оставался вкус ее собственного молока), прежде чем ударить стоявшего рядом с ней мужчину и расцарапать ему лицо: сегодня он позволит бить и царапать себя, а завтра опять почувствует себя хозяином в доме и начнет помыкать ею.