В последнее время шведские архитекторы, проектируя операционные, придают им форму шестиугольника или даже круга, что облегчает передвижение вспомогательного персонала и дает возможность быстро подносить хирургам материалы и инструменты. Но помещение, где лежала Флорита, совсем не походило на такие операционные. Это был вытянутый прямоугольник с потолком, высота которого постепенно снижалась от одного конца комнаты к другому. У почти-роженицы не было ни никелированного стола, ни стола из нержавеющей стали с опорами для бедер, позволяющими пациентке принять позу, предпочитаемую почти всеми гинекологами, а был деревянный стол, сбитый из ящиков, которые когда-то использовались для перевозки цитрусовых, а позднее служили основанием кровати. Лежавшие на нем пружинный матрас и простыни набухли от крови. Бестеневую хирургическую лампу успешно заменили двумя ацетиленовыми, источавшими запах пороха и леса, более приятный, чем запах эфира и двуокиси азота, и дававшими, несмотря на присутствие множества постоянно перемещавшихся посторонних людей (ни на одном из которых, к великому сожалению, не было медицинской маски), достаточно света. Поскольку пациентка была здоровой самкой толедской породы, наркозом можно было пренебречь: он отравляет пациенток и те впадают в забытье. Именно в этом заключается близость к современным канонам, согласно которым рефлексотерапия, занятия по подготовке к родам, расслабляющая гимнастика для мышц промежности и сжатие челюстей в трудные моменты иногда позволяют достичь прекрасного результата: крика без боли. Невоспитанная девица, вместо того чтобы издавать тихие, слабые вздохи, лишенные эсхатологического смысла, выкрикивала грязные ругательства, что еще больше огорчало столпившихся вокруг нее людей, которых, в зависимости от применяемых критериев, можно было разделить на «родственников» и «не родственников», «членов семьи» и «не членов семьи», «специалистов по прерыванию беременности» и «людей, не сведущих в абортах», «соседей, тоже родом из Толедо» и «приезжих из других районов засушливой Испании», «высоконравственных личностей» и «циников, полагающих, что такова жизнь», «женщин, объединенных чувством солидарности» и «мужчин, объединенных желанием увидеть груди пациентки»; наконец, на «тех, кому было доподлинно известно, что Муэкас готовился стать отцом-дедом» и «тех, кто об этом лишь догадывался».

Вместо того чтобы принять описанную выше позу, способствующую исторжению содержимого матки, девушка лежала, свернувшись клубком, на матрасе. Ее крики становились все более слабыми и все менее осмысленными. Прошло уже несколько часов с того момента, как Маг Иглы начал операцию. С самого начала все пошло не так. Вероятнее всего, Маг неправильно выбрал траекторию движения инструмента, или кончик иглы из-за слишком частого использования утратил свою столько раз доказанную эффективность. А возможно, виной всему был возраст пациентки – она была слишком юной, и ее ткани оказались намного более эластичными, чем те, с которыми Маг привык иметь дело. А может быть, сокращения матки, которые обычно помогали в таких случаях, на этот раз расширили кровоточащие вены и вызвали ритмичные боли, сопровождавшиеся громкими стонами и криками. Хуже всего было то, что Маг очень расстроился из-за своей неудачи (к тому же ему стало стыдно) и отказался продолжать начатое, заявив – в духе лучших медиков семнадцатого века, – что дальше природа должна справиться сама. Духи, к которым он обращался, снизошли к его просьбам, но взялись за дело слишком рьяно.

Прежде чем заявить о том, что он передает дело в руки природы, Маг сделал попытку дополнить разрушительное действие иглы еще несколькими проверенными средствами. Он велел толстой супруге Муэкаса сесть на живот дочери, надеясь таким образом достичь сразу двух целей: получить необходимую тяжесть и соблюсти приличия. Завязав на тонкой талии девушки веревку, Маг начал обвивать ею живот, спускаясь от пупка к пышным бедрам и делая каждый новый виток туже предыдущего. Потом, сняв веревку, начал быстро, энергично двигать обеими руками сверху вниз, массируя нужную область, пока не выдавил остатки экскрементов и скопившуюся мочу. Он дал пациентке выпить горячее питье, приготовленное по секретному рецепту и обжегшее (правда, несильно) нёбо ни-матери-ни-девственницы, полил холодной водой ее живот и окатил нижнюю часть бедер горячей водой с добавлением горчицы. После чего, вспотевший, но не побежденный, объявил, что вытащит плод рукой, но потерпел очередную неудачу, и это вызвало гнев супруги Муэкаса, чего прежде с ней никогда не случалось, а самого Муэкаса побудило немедленно отправиться на поиски спасителя.

Супруга Муэкаса все же позволила положить между ног дочери зеленую веточку фенхеля, запах которого привлекает ребенка. Но вскоре зеленая веточка потеряла цвет, или ее утащили, или маленький ребенок во чреве еще не умел чувствовать запахи. Не возражала она и против молитвы, обращенной к святой Аполлонии, – эту молитву знала наизусть одна старушка, которая, по ее словам (на самом деле она все придумала), в молодости была ризничей. В силу своего преклонного возраста старушка уже не помнила, что эта молитва помогала при зубной боли. Помимо этих остатков примитивной медицины, характерных для анимистических обществ, применялась терапия, указывавшая скорее на активистско-эмпирическое Weltanschauung[63], свойственное охотничьим и скотоводческим народам и, следовательно, весьма подходящее для племенного хозяйства лачуги. Неудача Мага могла быть объяснена только фатальным стечением обстоятельств. Разве в самых современных больницах, которыми гордятся промышленные города Северной Америки, не бывает летальных исходов – смертей, иногда мучительных и неожиданных? Да. Они случаются даже там. Даже там, несмотря на дюралюминий и кобальт, умирают девушки, которых перед этим убеждали (а вместе с ними и их любящих матерей), что никакой опасности нет и что такая операция – минутное дело.

Прибыв на место, дон Педро прежде всего велел освободить помещение от посторонних, как требуют правила, и поставил инкубатору для подопытных мышей диагноз – было очевидно, что девушка потеряла очень много крови. Пока они ехали, он лелеял надежду, что сожительство отца с дочерью могло привести к вирусному заражению, и даже пожурил джентльмена-фермера за способ, каким он увековечил свой род. Но представшая глазам картина ошеломила его. При виде девичьей крови – второй раз за ночь – его затошнило. Он все понял, и ему стало страшно. Объятый гневом, он обернулся к Муэкасу, чтобы сказать ему: «Мерзавец!», или крикнуть: «Вызывай неотложную помощь!», или потребовать: «Переливание!» – но тут открылась дверь и вошел Амадор: он принес инструменты, с помощью которых Педро, несмотря на отсутствие опыта, должен был выполнить свой долг. Он склонился над неподвижной девушкой. Она больше не кричала. Спала или была мертва. Он обнажил ее грудь и приложил к ней фонендоскоп. Следы от мышиных укусов еще не зажили. Сердце билось – еле слышно. Вынув из ушей оливы фонендоскопа, он стоял в нерешительности, не зная, что делать.

Амадор подошел и прошептал ему на ухо:

– Надо делать выскабливание.

Он был прав.