Та субботняя ночь была на редкость богата событиями. Она растянулась, словно резина, и прихватила часть воскресного утра, заразив и его субботним духом. Педро не успел лечь, он все еще смотрел в треснувшее зеркало на свое лицо, освеженное кастильской водой (а может быть, только что упал, не раздевшись, на неразобранную постель или лежал, уже раздетый, пытаясь бороться с похмельем или думая о Дорите – о ее теле, которое ему довелось больше осязать, чем видеть), когда обитателей пансиона разбудил громкий стук во входную дверь – видимо, кто-то из полуночников забыл запереть дверь подъезда, – и уже через минуту хозяйка в сопровождении служанки появилась в комнате Педро. Вместе с ними вошел посланец ночи, потребовавшей от Педро вернуться в ее грешное лоно, поскольку уготованная ему одиссея еще не была завершена. Тот, кому доверили передать этот приказ, счел поручение достаточно важным, чтобы, преодолев множество препятствий – неурочный час, расстояние, запертые двери, – выполнить его и ворваться в убежище изнемогавшего от усталости Педро. И был это не кто иной, как Муэкас.

– Дон Педро! Ради всего святого, дон Педро! – прокричал он.

Голос его срывался, лицевые мускулы ужасно дергались. Педро снова почувствовал себя доном, хотя, как ему казалось, за эту ночь он утратил право на такое обращение.

На лице Муэкаса-мужчины был написан ужас Муэкаса-родителя, отца двух дочерей, жизнь одной из которых была сейчас в опасности, и сердце его разрывалось от боли; и ради ее здоровья, ради спасения ее жизни он, прибегнув к различным механическим средствам перемещения, начиная с ржавого велосипеда, принадлежавшего соседу, и кончая такси (водитель уже закончил работу, но Муэкас уговорил отвезти его, объяснив, почему эта поездка – вопрос жизни и смерти), явился сюда.

Причиной, побудившей Муэкаса искать новой встречи с мудрым и благодетельным покровителем доном Педро, была необходимость просить ученого вновь протянуть руку помощи несчастному семейству Муэкаса, главным богатством которого были две его дочери. Интерес, проявленный вышеупомянутым многомудрым доном к разведению мышей, ставшему возможным благодаря этим самым девочкам и их природному теплу, позволяет надеяться на то, что и здоровье этих инкубаторов, ценных для науки пород, высокочтимому дону Педро тоже небезразлично. И он, Муэкас, решился побеспокоить такого уважаемого человека в его богатом доме и причинить неудобства хозяйкам, которые, как он прекрасно понимает, имели полное право испепелять его взглядами, наказывая за дерзость, – что, должно быть, абсолютно нормально и естественно в тех кругах общества, с обычаями которых он, Муэкас, очень мало знаком, – только по причине большой потери крови у старшей из тех, что должны послужить ему утешением в старости; из-за отсутствия жизненно важной жидкости она сейчас лежит вся белая и дрожит, поддерживаемая лишь сестрой и матерью, которые тоже не знают, что делать в таких случаях, и их помощь сводится к обвязыванию больной шнурками святого Антония, ограждающего от болезней, прикладыванию к вискам ломтиков сырого картофеля, приготовлению сока из сельдерея, бесконечному чтению молитв и попыткам остановить кровь наложением рук. И хотя в непосредственной близости, несомненно, можно было бы найти практикующего врача, повитуху, цирюльника или еще какого-нибудь специалиста – неподалеку от просителя жил один знающий человек, который понимал в таких делах, – но серьезность положения дочери и глубокая привязанность к ней не позволяли Муэкасу прибегнуть к помощи этих профессионалов, не озаренных тем высоким светом, который, несомненно, освещал внутричерепные полости такого блестящего исследователя, как присутствующий здесь…

Педро уже натягивал нейлоновые носки, собираясь по велению сердца продолжить свои ночные странствия. Он сознавал, что нужно спешить, что с каждой минутой единственные две простыни, имеющиеся в доме, все больше набухают от крови несчастной девушки, которой становится все труднее дышать. Гораздо разумнее было бы обратиться в пункт неотложной помощи, дежурное отделение какой-нибудь больницы или любое другое учреждение – из тех, что заботливое общество создает для помощи самым обездоленным из своих детей. Муэкас знал, что в подобных местах обучаются и начинают практиковать многие из тех сукиных сынов, которые впоследствии становятся знаменитыми мастерами ножа и иголки, но пока они совсем зеленые, а в субботнюю ночь полагаться на них вообще опасно. А потому он, не колеблясь, решил довериться рукам дона Педро, который, вне всякого сомнения, найдет способ справиться с последствиями длительного кровотечения в условиях гораздо меньшей стерильности, чем в любом из вышеперечисленных мест.

Но если сам дон Педро полагает, что со стороны отца было ошибкой или даже злым умыслом выбрать для спасения дочери основателя новой, еще не сформировавшейся науки, необязанного заниматься такими низменными вещами, как непосредственная помощь представителям низших классов сообщества (а именно об этом и просил Муэкас), пусть он обрушит на этого бесчестного отца и недостойного слугу свой справедливый гнев, чтобы потом поразмыслить о ранее согрешившей, но теперь умирающей девушке, судьбу которой этот безрассудный отец осмелился взять в свои неумелые и грязные руки, и из незаслуженной любви, христианского милосердия или просто по доброте душевной снизойти к ее страданиям и отправиться туда, где в этот час плавает в луже крови ее пока-еще-не-труп.

Напротив подъезда урчало, сжигая дорогое топливо, доставляемое из-за океана, такси с невыключенным мотором. Автомедон[62], которого нечестивец и голодранец Муэкас за баснословные деньги, рискуя вконец разориться, уговорил дождаться его, стоял тут же, в компании ночного сторожа, которому несчастный отец наверняка тоже дал на лапу, и пары-тройки зевак из тех, что ни днем ни ночью не упустят случая сунуть нос в чужие дела. Одним из зевак оказался возвращавшийся с работы пекарь, и белое пятно его одежды было здесь, по мнению присутствующих, совершенно неуместным, но что поделаешь – таковы люди. А насчет того, хватит ли хирургических инструментов, шовного материала и перевязочных принадлежностей, дону Педро беспокоиться не нужно, поскольку своевременный телефонный звонок мобилизовал дальнего родственника, имеющего отношение к науке – гордость семьи, всеми любимого Амадора, – и в эти минуты он уже пересекает ночное мадридское болото, торопясь в институт (ключи у него есть), где он возьмет все необходимое. Если эти материалы пригодны для собак и других высших животных, что служат науке, они подойдут и для представителей семейства недостойного Муэкаса, который еще раз просит простить его за дерзость.

Поскольку поведение и быстрые сборы дона Педро явно свидетельствовали о том, что он готов следовать за Муэкасом к ложу его страждущей дочери и покончить со всеми болезнями, какие только есть в мире, благодарному отцу оставалось лишь с радостным криком подбросить вверх свою пыльную кепку.