Старуха не ошиблась в расчетах. Ловушка захлопнулась. Женственность обернулась коварством, когда плоть перестала быть плотью и превратилась в не поддающуюся описанию субстанцию. Сводня стала сводней, чтобы не умереть с голоду. Чтобы не пришлось снимать занавески с окон. Чтобы ей – благородной вдове – не пришлось мыть полы.

Охота куда лучше продажи или аренды. Мы получили его целиком. Теперь он в нашей власти. Он попался и никуда не денется. И сделает то, что должен сделать. Как хорошо, что я не спала! Старухи должны быть крепкими. Им не нужен сон. Зачем усталому телу спать, если вы уже не чувствуете разницы между усталостью и отдыхом? Зачем смыкать веки, под которыми набрякли синие морщинистые мешки, если вы все еще способны видеть в темноте и напугать того, с кем столкнетесь лицом к лицу и поймете: он знает, что вы все знаете, что вы все видели. Он такой наивный! Его плоть уже не на костях, а на лучшем в доме матрасе.

Ее собственная плоть тоже помолодела. Сейчас она была готова вновь испытать те же чувства, что и когда-то, пережить еще раз то, о чем до сих пор помнила и что могла себе представить. Наконец-то! Месть мерзавцу-танцору, этому полумужчине! Возмездие толстому банкиру в очках, умелому оценщику товара! Наконец-то! Радуйся в своей могиле, высокомерный вояка, любитель шлюх, собиратель фотографий с голыми аборигенками, отравивший кровь собственной жены, виновный в том, что дочь опозорена, а жена едва не спилась! Смейся, потому что твоя пошатнувшаяся репутация теперь восстановлена и твое имя, больше не запятнанное, будет передаваться из поколения в поколение, заверенное печатями и подписями свидетелей.

* * *

– Доброй ночи! – услышал он надтреснутый голос старухи. – А который час?

– Да… я… уже очень поздно… спокойной ночи.

И он захлопнул дверь своей комнаты чуть резче, чем следовало бы. Красный, с горящими щеками и трясущимися руками, он злился на самого себя и сгорал от стыда перед старухой, перед всем миром, перед самим собой и перед будущим, где будут соседствовать неоткрытые виды рака и девушки, мимоходом и в нарушение его собственных правил лишенные девственности.

Он задвинул щеколду. Наконец-то он один. На мгновение им овладела радость торжествующего самца, он почувствовал себя петухом, взлетевшим на забор и посылающим свое пронзительное «кукареку» бескрылым животным, которые кружат внизу и насмешливо смотрят на него: коту, лисе, опоссуму. И что значит это «кукареку»? Да я же пьян! А как там она? Спит. Уснула. Она спала и так и не проснулась до конца. Это был лишь сон, сладкий сон. Она спит, а я – почему я здесь? Что за кукареканье и вой на луну? Зачем думать о том, что я сделал? Зачем злиться на пылающие щеки, на проклятый коньяк, из-за которого у меня до сих пор отрыжка, на всю эту ужасную ночь? Зачем? И зачем я это сделал? Ведь я всегда считал, что любовь – это ясность, понимание, знание. А теперь стою тут пьяный и кукарекаю. Я похож на убийцу с окровавленным ножом в руках. Или на матадора, который вонзает шпагу один раз, а потом в ночных кошмарах вынужден вонзать ее снова и снова, и так всю жизнь. Даже если ему прикажут перестать, даже если на арену выедет поливальная машина, он будет вонзать шпагу в быка, а бык, вместо того чтобы умереть, станет расти, расти, расти и наконец лопнет, забрызгав матадора своей черной материей. А люди будут смеяться и требовать возврата денег за билеты.

Налил в таз холодной воды из кувшина. Ополоснул лицо. Намочил всю голову. Посмотрел в маленькое треснувшее зеркало. Потряс головой. Вода стекала с блестящих черных волос, попадала под ворот рубашки. Снял красно-синий галстук в косую полоску, который так и не ослабил за всю ночь; тот упал на пол. Образ прекрасной Дориты по-прежнему не выходил из головы, но она представлялась ему не любимым или потерянным существом, а существом обезглавленным. Она осталась там, в своей спальне, их разделяла лишь перегородка, соединяло же глупое происшествие, которое не стоило бы даже принимать во внимание, но которое теперь неизбежно будет его преследовать. Голова плыла, словно отрезанная, над изголовьем кровати. Она была так прекрасна! Она спала. Все в ней было естественно. Она ждала, сидя в кресле-качалке, и ее ничем нельзя было удивить.

Он еще раз ополоснул лицо водой. На рассвете нет ничего лучше холодной воды. Голова сразу делается ясной, все возвращается на свои места. Вода снимает похмелье. Лоб снова становится лбом, а не крепостной стеной, которую пробивают тараном. Холодная вода. Примитивные снадобья: паутина на рану, простыня между ног, слюна на место укуса, распластанный голубь – при воспалении легких, пиявки при апоплексии, клизма при коликах… очистительные ванны, крещение, воскрешение мертвеца, упавшего с повозки, когда его перевозили через реку, Силоамская купель, горбатая девочка с болезнью Потта, погружающаяся в целебные воды грота Лурдской Богоматери, тавроболий[57], река Иордан с раковиной, добытой из моря, которое не мертво, голос с Небес, говорящий: «Это Сын Мой возлюбленный»[58], дождь, дождь. А в этом городе никогда не бывает дождя. Здесь нет воды. В какой реке утопиться, если спрыгнувший с виадука самоубийца падает на римскую черепицу? Виадук самоубийц[59] – совсем рядом с тем местом, где должен был бы стоять собор[60].

Вот и я, возбужденный, как мыши Муэкаса во время течки, ласкаемый шлюхами, балуемый старухами, обкраденный, оставшийся без подопытных мышей, размышляющий над проблемами рака, и при этом – друг литераторов, живущий в скромном пансионе, напивающийся субботними вечерами, зависящий от этакого мешочка на шее, государственной зарплаты. Но все это до тех пор, пока не обрушится на меня дамоклов меч президентского указа, и я, как человек чести, выступающий за защиту семьи и status actualis situationis[61], выполню свои обязательства и позабочусь о том, чтобы все, чему предстоит свершиться, свершилось по всем правилам, установленным для блага человека и народов теми, кто в далекой средневековой ночи, обнажив сабли, изгнал мавров с полей Толедо и из низин, где они начали возделывать сады, и приступил к созданию новой нации, избранного народа, стерильных городов без садов и огородов, где человек столетиями питается духом и чистым воздухом. Во веки веков. Аминь. Еще воды, еще, чтобы смыть воспоминание об этих губах. Вода приходит из далеких гор по длинным каналам, и множество людей там, на севере, трудятся в поте лица, чтобы она пришла такой вот чистой, чтобы не повлияла плохо на живущих здесь мужчин, не отняла у них желания командовать и приказывать, не превратила их головы в губки. Чтобы эти мужчины всегда оставались прозорливыми и воинственными, были готовы взбодрить мечом вялые инертные тела далеких вице-королевств. Вода не для помывки, только для питья; вода, которая не обволакивает, подобно туману или облаку, а проникает в тело через мелкие поры, чтобы очищать, но не пропитывать насквозь, чтобы не утолщать кожу, чтобы не огрублять жесткий, почти роговой профиль засушливой империи.

И он пил эту воду, словно был орлом, которому предстояло лететь в далекие края.