Сфероидальное, фосфоресцирующее, звенящее, темно-светящееся, волокнистое на ощупь, собранное в складки, ласкающее, успокаивающее, парализующее, остро пахнущее, материнское, пропитанное алкоголем, пролившимся изо рта, стеганое, нежно-голубое, иногда золотистое в свете анемичной лампочки, больно бьющей по ночным сонным глазам; убаюкивающее; унизительная чаша презрения проститутки к пьянице; место, где можно только шептать, где хозяйка превращается в снисходительного падре, который исповедует и дает ясные и четкие указания, как избежать плотского греха; туннель, по которому поднимается тошнота, когда тело-червяк погружается в массу, берущую его в ласковый плен; опровергающее закон притяжения, не подчиняясь его силе, чего до сих пор не удавалось добиться ни одному экспериментатору; гироскопическое, ориентированное на север; выбранное для тайного путешествия; стигийский отстойник, оборудованный металлической скамьей, с которой вытянутое безвольное тело падает в податливое и мягкое; купе спального вагона, со скоростью сто тридцать километров в час мчащегося по просторам борделя; бревенчатый домик на Диком Западе; каюта, сотрясаемая штормами Индийского океана, когда тайфуны препятствуют полету желтого баклана; корзина из ивовых прутьев, подвешенная к воздушному шару братьев Монгольфье; лифт, взмывающий на верхний этаж небоскреба; тюремная камера, где человек познает, что такое одиночество; корзина с отбросами; грязная яма, обитатель которой, превратившийся в дерьмо, ждет черной волны, что унесет его к морю через клоаки, кишащие серыми крысами; и снова камера, и гвоздь медленно, с трудом царапает по стене, откалывая кусочки известки, и на стене появляется силуэт русалки с удивительным рыбьим хвостом, а рядом – фигура большой мягкой женщины, которая ее оберегает, ласкает, кормит грудью; колыбель, плацента, меконий, децидуальные оболочки, матка, яйцевод, чистый пустой яичник, обратная аннигиляция, когда яйцо в антипротонной вселенной распадается на две свои первичные сущности – и Матиас возвращается. Маленькая гостиная снова становится тем, чем ей положено быть: местом уединения, местом свиданий, местом для отбросов, для пьяных мужчин из хороших семей; в ночь наводнения они являются сюда и садятся на мель возле единственной шлюхи, которая свободна и смотрит непонимающим взглядом, пока они, барахтаясь среди апельсиновых корок и картофельных очисток, обретают мир и спасение.

* * *

– Нежная жрица ночи, утоляющая мои печали, скажи, где удалось тебе найти секрет вечной молодости? Как твой рот после стольких поцелуев остался алым? Почему после стольких восхождений на ложе любви твое тело не стало похожим на губку, пропитанную детской мочой? Скажи! Открой секрет!

– Сама не знаю. Удалось как-то. Вот, потрогай! – Она ткнула пальцем в свое бедро. – Еще твердое. А видел бы ты, какой я раньше была! Ты такой глупый! Зачем вы столько пьете? Вечно напьетесь и вытворяете черт знает что.

– Не могу понять! Кто создал эту плоть? Какая еще материя способна, пройдя через адское пламя, остаться свежей и цветущей?

– Дурачок! – расхохоталась она, и сразу стали видны глубокие морщины, до этого незаметные благодаря тусклой лампочке и толстому слою запекшегося крема для бритья, которым было покрыто ее лицо.

– О красота, вечность, сладострастие! О богиня, побеждающая время! О блудница! Рассказывай, рассказывай! Открой душу! Ты подписала договор с дьяволом?

– Замолчи! – испуганно крикнула она. – Что ты говоришь!

Она подавила (почти непроизвольно) желание (почти неосознанное) осенить себя крестным знамением, защищающим от богохульства.

– Когда она смеется, мне приходится отворачиваться, – сказал Педро.

– Смеяться полезно, – сказала старуха.

– А ты можешь смотреть на ее лицо?

– Я ее люблю! Люблю! Хочу обладать ею! – заверил Матиас и рванулся к дряхлому телу, но, не удержавшись на все еще нетвердых ногах, рухнул на пол, на кожуру апельсинов, съеденных неизвестными посетителями этой гостиной в не столь далекую геологическую эпоху. Он не пытался подняться, но продолжал действовать единственной свободной рукой – вторая была придавлена его собственным телом.

– И зачем вы столько пьете? – снова угрюмо спросила она, словно жалела о том океане наслаждений, которого лишалась из-за физической несостоятельности засыпающих юнцов. – Зачем столько пить? Потом не можете ничего.

Матиас расхохотался в ответ.

– А что ты, ученый муж, делал бы, если бы не пил?

– Я?

– Да, ты. Я к тебе обращаюсь.

– Оставь ее в покое. Не надо над ней смеяться.

– Я ее хочу. Я готов на все.

– Пойдем, дорогой, – сказала старуха. – И зачем ты столько выпил?

– Давай позови стражницу. Пусть нам дадут лучшую спальню в этом доме. Я иду с тобой, и пусть меня прикончат, если я не буду самым счастливым мужчиной в эту ночь. Глупцы! Разве вы не знаете, что жизнь коротка? Что вы делаете со своим временем? Postume, Postume labuntur anni![53] Разве вы не знаете, что тело умирает, а душа отправляется в вечность?

Женщина села рядом с ним на ворсистый ковер, усыпанный апельсиновой кожурой, положила его голову на свое бедро, не потерявшее упругости, одной рукой обняла его, а другой взъерошила спутанные волосы, вороновым крылом падавшие на зеленоватый лоб пьяного Матиаса, и, забыв о Педро, удивленно и отстраненно наблюдавшем эту сцену, ласково спросила хрипловатым голосом:

– Ты правда на всю ночь остаешься?

– Да, чаровница, – подтвердил ее возлюбленный.

Донья Луиса, женщина-шлюз, уже приближалась. Ей хотелось поговорить. Все дела на сегодня были закончены, входную дверь она заперла изнутри, а оставшихся на улице неудачников грубо разгоняли муниципальные служащие. Оказавшись внутри магической сферы, в которой путешествовали наши герои, она восстановила там равновесие; царство разума объявило войну царству необузданной страсти, и по одному тому, как она села на металлическую скамью, стало ясно, что, несмотря на все свое знание жизни, она собиралась разрушить мистическую атмосферу, царившую в маленькой гостиной до ее прихода.

– Добрый вечер. Как вы тут? – Но они словно оцепенели и не смогли ничего ответить. – Ну и ночка! Не стоило вам приходить в такой вечер: все девочки заняты, все в спешке. Суббота хороша для каменщиков. А вам приходить не стоило. Конечно, мы здесь всегда вам рады. Не знаю, как я все это выдерживаю! Люди становятся грубее. Ах, если бы все были такими, как вы! Вы и представить не можете, какие типы сегодня здесь побывали! Какая наглость, какой язык! Боже мой, какой язык! Все пьяные… Это тоже о многом говорит. Пить надо уметь, вы же понимаете. Не гожусь я уже для таких хлопот. Ух! Даже взмокла! Чаро, детка, принеси мне газировки с кухни!

– Секундочку, донья Луиса! – очнулась старушка и быстро поднялась с пола, уронив лежавшую у нее на коленях голову Матиаса. – Сейчас принесу!

В ее голосе слышался страх, который донья Луиса внушала всему персоналу.

– Неужто покинуло меня утешение моей старости? Неужто остались без посоха мои нетвердые шаги? Увижу ли когда-нибудь свет солнца? Увы мне, бедному Эдипу! Электра, дочь моя, не оставляй старика-отца! – Матиас пытался показать донье Луисе глубину своего сомнамбулического состояния.

– Наверное, все уже спят, – сказал Педро, чтобы не молчать.

– Да, все легли. Кроме тех, кто будет занят всю ночь, и этой бедняжки, – любезно подтвердила донья Луиса. – Она вконец измотана, но очень уж любит это занятие.

– Да, это заметно.

– Заметно… Чаро не такая, как другие, не как девочка, которую вы видели раньше, – та высокая худая блондинка, кости просвечивают. Не помните? Она здесь, и ее как будто нет. Непригодна к этому делу.

– У каждого свое призвание.

– Та девочка даже в монахини не годится. А Чаро совсем другая.

– Ваша газировка, – подобострастно произнесла Чаро. – Я взяла самую холодную.

– Хотите? – предложила донья Луиса перед тем, как сделать первый глоток.

– Не беспокойтесь о нас, – ответил печальный Эдип. – Я ничего не чувствую и ничего не знаю.

– Почему вы столько пьете? – спросила донья Луиса.

– Потому что мы молоды, – ответил Педро.

– Тогда понятно.

– Если бы я не был пьян, разве я стал бы спать с этим небесным созданием?

– Молчи, дурачок!

И старушка вновь обняла своего обожателя, все еще лежавшего на полу.

– Думаю, вам пора уходить, – сказала донья Луиса, обращаясь к более трезвому, но менее разговорчивому Педро. – Если не остаетесь на ночь, придется уйти сейчас. Уже четыре часа. Точно не хотите? – Она протянула ему бутылку с остатками газировки. – В этот час так жарко.

Педро поднялся с места:

– Пойдем, Матиас.

– Dieu et mon Droit[54], – ответил тот отказом.

– Нужно идти.

– Ладно, не спорьте. Уйдете, когда захотите. Только ведите себя прилично.

– Я такой, какой есть.

– Если бы это зависело только от меня… Но вы же знаете, у нас есть правила.

Тусклая лампочка погасла, и в маленькой комнате стало совсем темно – начиная с этого часа подачу электричества ограничивали.

– Опять отключили, – вздохнула донья Луиса. – Пойду схожу за светом.

В темноте послышались шарканье мягких тапочек и негромкий стук: донья Луиса постукивала по стенам костяшками пальцев, чтобы лучше ориентироваться.

Без света и без доньи Луисы маленькая гостиная, пропахшая блевотиной и апельсинами, снова стала идеальным местом для мечтаний.

– Я знал! Знал, что боги меня накажут! – с чувством воскликнул Матиас. – Настал час моей жестокой слепоты!

– О чем ты, милый? – спросила ненасытная Чаро, пытаясь в темноте отыскать губами его губы.

– Бедный Эдип! Никогда больше не видеть тебе солнца! Своими ногтями вырвал я оба глаза свои: правый – правой рукой, а левый – левой. Вот они в моих руках – еще теплые, но уже бесполезные. Электра, Электра, приди ко мне!

– Зови не зови, раньше шести не придет. Зато донья Луиса сейчас принесет свечи. Но у нас достаточно времени, чтобы сделать то, что мы хотим.

Педро воспользовался моментом и выскользнул из гостиной. Вдали брезжил свет, указывавший ему путь ко входной двери. Он ощупью добрался до лестницы. На каждом этаже можно было видеть живые картины в мерцающем свете: женщина провожает своего кавалера-на-час – левая рука все еще обнимает мужскую талию, правая держит свечу, поднимая ее как можно выше, чтобы круг света увеличился и нога ступила куда нужно. Еще не отошедшие после кувыркания в постели, раскрасневшиеся и покорные, они вежливо прощаются, в то время как мужчины, мрачные и угрюмые, с пылающими ушами, уходят молча, запахнув поношенные плащи и не оглядываясь, словно их преследует проклятие и лишь черная холодная ночь может смыть его, как океан смывает и очищает все.