На близость священных мест – храмов, где совершались ночные орфические обряды, – указывал ряд безошибочных признаков. Муниципальные власти стараются навести порядок на этой территории, одновременно заботясь об уменьшении ее освещенности и не менее благоразумном увеличении числа ночных сторожей с ничего не выражающими лицами, тонущими в толстых шарфах, и связками блестящих ключей в руках[51]. Молодые рабочие в габардиновых пальто, студенты-либералы и кое-кто из людей постарше, гораздо лучше обеспеченных биологически, чем финансово, составляют ядро участников этого коллективного марша, требующего порой героических усилий – так много на нем встречалось препятствий и неожиданностей. Некоторое облегчение приносит лишь стыдливое чувство товарищества, выражающееся большей частью в том, чтобы дружески похлопать по плечу незнакомца, не глядя ему в глаза. Они не встречались раньше, но их объединяет общая, бесстыдно-земная, человеческая природа.

Уже с первой минуты сложные действия, которые предстоит совершить тому, кто отважится перешагнуть порог подобного заведения, отмечены печатью случая. Почему мы входим в номер 17, а не в номер 19? Кто может угадать, в каком из них мы решим остаться? Кто знает, не спит ли сейчас, равнодушный к нашему возможному визиту, объект нашего инстинкта, о котором мы храним приятные, но смутные воспоминания? Кто может гарантировать, что, даже если она не спит, ее не переместили в номер 21 или в номер 13 на той же улице? Кто поручится, что при встрече мы узнаем предмет нашего вожделения, если он предстанет перед нами в слегка измененном образе: обтягивающая черная юбка вместо красного купальника, желтоватый халатик вместо небесно-голубого бикини, черная шевелюра и ослепительные зубы вместо обесцвеченных волос, сморщенного рта и искусственной челюсти на ночном столике, напудренная смуглая кожа вместо темной полоски густых усов над верхней губой, тугая грудь в черном французском бюстгальтере вместо обвисших грудей под зеленой шелковой блузкой? Кто может быть уверен, что неугомонная бабочка желания снова взлетит, а не будет распластана молотом тошноты при виде того, как та, ради которой мы пришли, спускается по лестнице, сопровождаемая другим мужчиной, которого обслуживала в наше отсутствие? Но довольно болезненных вопросов. Ясно одно: этими удивительными играми управляет не столько любовь, сколько случай.

Донья Луиса играла непростую роль шлюза. Когда субботний поток посетителей, превосходивший все расчеты и планы по размещению клиентов в различных частях дома, заполнял коридоры, она одним движением надежно перекрывала проход через ключевой перекресток, направляя тех, кому предстояло ожидать своей очереди, либо в салон, либо в комнату ожидания, куда не заходили женщины, либо обратно, на мрачную полутемную лестницу, в царство ночных сторожей и верной помощницы доньи Луисы – морщинистой старушки, которая, когда это требовалось, открывала дверь изнутри, а все остальное время смирно сидела на стуле, похожем на те, что стоят в церкви. Полностью перекрыв проход и превратившись из шлюза в дамбу, или даже в волнорез, донья Луиса чувствовала себя всемогущей. Дракон желания яростно хлестал ее красными крыльями, языки огня опаляли ее благородные седые локоны, но она, не дрогнув, продолжала отказывать во входе тем, кто этого не заслуживал. Лишь иногда особая кротость, нежный взгляд, давнее знакомство, мужская красота или совсем юный возраст потенциального клиента несколько умеряли ее рвение. Именно поэтому Матиас и Педро смогли без промедления проникнуть в чертог наслаждений, тогда как остальные были отвергнуты и напрасно тянули мозолистые руки, сжимавшие честно заработанные купюры достоинством в двадцать пять песет.

В небольшом салоне нечем было дышать. Испарения человеческих тел, копившиеся с полудня, табачный дым (проветрить помещение не было никакой возможности: открывать окна категорически запрещалось), пыль, поднимавшаяся после того, как высыхала грязь, принесенная посетителями на обуви, дешевые духи, тысячи микроскопических частиц, разлетавшихся при кашле, бриллиантин, стекавший со многих мужских голов, – все это слилось в густую пелену, и только сквозь нее теперь можно было смотреть на товар, на выставленные вдоль длинной стены стройные тела белых красавиц, едва прикрытые самыми невероятными и очень короткими одеяниями. По сравнению с лестницей, где стояли шум и гвалт, обстановка здесь была почти литургической: разнообразие запахов, тактильных ощущений и визуальных впечатлений, стыдливая тишина. Во взглядах – их бросают почти украдкой, почти незаметно, почти искоса – читается немое желание. Иногда два-три слабонервных клиента заводят между собой разговор, чтобы защититься от откровенных взглядов женщин, каждая из которых пытается как можно быстрее определить, кто станет ее жертвой-палачом. Провокации здесь сводятся к самым простым вещам: прямой откровенный взгляд (так никогда не смотрят незнакомые женщины), наивно-извращенно полуоткрытый рот, покачивание плечами и бедрами (возможно, в попытке навеять образ далеких островов), трепещущие груди (трепет заметен лишь благодаря легкой ткани). Все происходит в тишине, и порой начинает казаться, что красавицы за туманной пеленой – не живые женщины, а призраки, которые вот-вот исчезнут. При этом любой из самцов может многозначительно кивнуть, пристально глядя на добычу, и она, подчиняясь неуловимой магии твердой мужской воли, немедленно прекратив пантомиму и приподняв одной рукой слишком узкую юбку, или подобрав волосы, или устранив еще какое-нибудь препятствие для движения, быстрым шагом направляется в свой любовный эргастул[52] вместе с покупателем, который прямо на лестнице может положить руку на недавно покачивавшееся бедро и убедиться в том, что арендованный объект – не призрак, что он вполне реален. За этим следует ритуал вручения купюры достоинством в двадцать пять песет и мелочи для служанки, несущей полотенца и ведро с водой.

– Неплохо заработали сегодня, – довольно улыбнулась служанка, вручая очередной алюминиевый жетон хозяйке заведения, по непонятной причине трепетавшей перед этой злобной старухой.

Донья Луиса опустила жетон в матерчатый мешочек у себя на поясе, и тот, тихо звякнув, присоединился к своим собратьям. Кучка жетонов. Цена эксплуатации и надежд, которым не суждено сбыться.

Матиас был здесь своим, и правила описанной выше церемонии выбора не могли быть применены к нему в полном объеме (тем более в такой день, как сегодня – после обильных возлияний и речей, доказывающих его всезнание). Он мог позволить себе более изысканный способ подготовки к встрече с незнакомым телом. А потому, нарушив благоговейную – как и положено – тишину, царившую в салоне, он разразился речью, совершенно неуместной в дешевом борделе:

– Дщери Иерусалима! Не плачьте обо мне, но плачьте о себе и о детях ваших! Как лилия среди ирисов, ищу тебя, о ночная странница. Где избранница сердца моего? Где теплая грудь, чтобы приклонить мою усталую голову?

В ответ потрепанная ветеранка, которая стояла в углу, не предпринимая попыток привлечь к себе внимание и надеясь только на то, что у нее появится шанс, когда разберут всех более привлекательных товарок, улыбнулась, подняла белые руки, обвила ими шею Матиаса и, нарушив драконовские законы заведения, крикнула:

– Эй, красавчик! – Затем, понизив голос: – Хочешь, я тебя приласкаю?

Словно истомившаяся львица, она боролась за возможность прикоснуться к молодому телу, которой, несмотря на ее профессию, не имела уже много лет.

Приспешницы доньи Луисы яростно набросились на святотатственную пару, дерзнувшую нарушить благостность места, предназначенного лишь для простых зрительных волнений, и втолкнули Матиаса с дамой – а вместе с ними и Педро – в маленькую гостиную, предназначенную для клиентов слишком важных, чтобы выставить их на улицу, но слишком скандальных, чтобы позволить им оставаться в зоне выбора и мешать тем, кто предается увлекательной игре.