«А этот мальчик наверняка проводит время так же, как мой покойный муж, хотя на самом деле он совсем другой и очень подошел бы нашей девочке. Глупая Дора, кажется, уже дала ему понять, чего мы от него ждем. Уж слишком прозрачно намекнула, что девочка – просто конфетка, сочная груша для рта, который еще почти ничего не пробовал. Другой мужчина сразу бы оценил, но этот бедняга – а он и впрямь бедняга, этот мальчик, которого я люблю, как родного сына, – оценить не способен. Он смотрит на нее как на ребенка и, если на него давить, занервничает и переедет в другой пансион. А наша девочка так и будет качаться в качалке или, что еще хуже, достанется одному из этих ничтожеств, картофельных капитанов[49], у которых за душой ни гроша. Как будто мы ее для них растили. Лучше уж пусть поступит как ее мать. Но нет. Отчаиваться рано. Рыбка еще может клюнуть. Наверняка клюнет. Просто он немного рассеянный, как все эти интеллектуалы, ученые и кто там еще. Не видит того, что для других яснее ясного, потому и нашу девочку еще не оценил. Но если его скомпрометировать, защититься он не сумеет и деваться ему будет некуда: придется пойти на дно со всей командой или поступить как джентльмен, а он и есть джентльмен – это то, что мне в нем всегда нравилось. Он поступит так, как должен поступить, а не так, как другие, у которых ни стыда ни совести. Как этот ее папаша, чтоб ему пропасть! Когда юноша уходит по вечерам, я места себе не нахожу. Уснуть не могу. В моем возрасте и так мало спят, а тут еще это. Когда его нет, я представляю, что он сейчас в одном из этих кафе с официантками, если такие еще остались. Или представляю, что друзья затащили его в ужасный дом со шлюхами, которые могут научить его всему, развратить его и открыть ему глаза. Не то чтобы он был дурачком и ничего не знал – он все-таки изучает биологию, но иногда он меня удивляет, потому как мне кажется, что ни один другой мужчина не прошел бы мимо такого бутона, а он к ней даже не прикоснулся, хотя я поместила его в комнату рядом с ее комнатой, а глупая Дора еще возьми да скажи: „Так как девочка спит одна…“ Мужчины сами это выясняют, их не нужно громко оповещать. Если он до сих пор не воспользовался случаем, значит он или девственник, или слишком уж порядочный. В мое время таких мужчин не было. И она ему нравится, конечно нравится, это же видно. У него делаются телячьи глаза, когда плутовка без всякой задней мысли – тоже дитя невинное – качается перед ним в своем кресле и искоса кидает на него взгляд. Ну не могу я его понять! Они мне его испортят, тут и думать нечего. А еще я боюсь, что раз девочка спит одна, то любому из них – хоть тому же фармацевту – может взбрести в голову, что это для него тут приготовили лакомый кусочек, как говорил покойный муж про мое бедро, потому что оно было и остается таким белым и гладким. Он даже делал вид, что хочет откусить от него. Шутник! Вот уж был мужчина так мужчина! Но этот мне тоже нравится, хотя я и не знаю, как заставить его вести себя по-мужски. Не могу же я сводничать, да и лучше мне за это не браться, после того как я так „успешно“ пристроила дочь. Эта дурочка, когда танцор ее бросил, плохо кончила бы, если бы не я с моим сводничеством, за которое мне не стыдно, потому что Бог создал наш мир таким. Я нашла ее через несколько месяцев, вытащила с самого дна; я не знаю человека, который так мало ценил бы себя и настолько не умел бы себя преподнести, как говорил тот шутник, француз, который хотел ее „преподносить“ в Париже, во Франции, и если бы я там не оказалась и не взяла дело в свои руки, то осталась бы без дочери, а ведь она – своего рода капитал. Но как бы не так! Я к тому времени уже пришла в себя, возрастные неприятности закончились и больше меня не волновали, и что такое кафе-шантаны, я знала прекрасно, да только знала еще, что товар лучше всего продавать у себя, в приличном и честном доме, где каждый считает, что имеет дело с воплощенной добродетелью, которую жестоко обманули, и становится как мед, и уже готов заговорить о браке, хотя до этого все-таки не доходит, потому что в конце концов все становится понятно. И вот я сижу тут и волнуюсь, потому что в субботу вечером он опять ушел. Вечером. В субботу. Да что он мне, сын, что ли? Да даже если бы был сыном. Должны же мужчины где-то набираться опыта, тем более этот, который на войне не был. Вот проблема нынешних мужчин: они не попали на последнюю войну. Из-за того, что всегда жили в мире, и из-за того, что в детстве недоедали, они плохо представляют себе, что такое женщина. Думают, что это бриллиант, который берут пинцетом, а чтобы понять ее, надо говорить с ней по-французски. О наступлениях, захватах, изнасилованиях нынешние мужчины только в книжках читали; о трофеях и священном праве грабить захваченные селения только слышали. А вот попробовали бы сами – по-другому бы запели. Совсем по-другому бы себя вели, и этот дурачок давно бы забрался в спальню к нашей девочке и был сейчас уже далеко, а мы в ужасе смотрели бы ему вслед. Вельзевула узнаю́т не по медовым речам, а по шуму, который он производит, и по запаху гари, который он после себя оставляет. Но конечно, если бы он был таким негодяем, девочка все еще спала бы в моей комнате, и мы бы строили совсем другие планы, и ему удалось бы разве что рассказать пару-другую скабрезных анекдотов глупой Доре, которая всегда смеется над такими вещами, и тогда я нахмурилась бы, напомнила бы ему, как ведут себя в приличном доме, и выставила его из пансиона. Так ему и надо. Но вся беда в том, что он – вылитый святой Алоизий Гонзага[50], только без молитвенника и лилии. Терпеливо слушает наши беседы, по вечерам часами сидит с нами в столовой, и я совсем не удивлюсь, если однажды он явится ко мне в темно-синем костюме и с букетом фиолетовых цветов – этот цвет больше подходит моему возрасту, хотя я совсем неплохо сохранилась – и попросит руки моей внучки».