Улица немного успокоила их, освежила, заверила, что ночь, со всеми ее возможностями, все еще существует, несмотря на насекомообразность человечества и неоэкспрессионистскую живопись народов Центральной Европы, не имеющих понятия о настоящей жизни. Холодный ветер, бивший в лицо, вернул Педро чувство свободы, Матиасу – пошатнувшуюся было уверенность в том, что он знает все на свете, и укрепил обоих в желании пьянствовать и дальше, вплоть до апофеоза и логического конца. Они тут же зашли в какую-то забегаловку, прочтя на вывеске заманчивое предложение: «Большая рюмка коньяка – 0,50». Зашли не потому, что их привлекла возможность почти даром получить хорошую выпивку, а потому, что им было интересно узнать на собственном опыте, какую гадость могут продавать за такие деньги. Рюмка действительно оказалась большой, и янтарная жидкость выглядела как орухо, «испанский коньяк», но остальные ее свойства к коньяку отношения не имели. Глотнув ее, они сразу опьянели, к тому же странная консистенция оставила после себя мерзкое послевкусие и отрыжку, что могло бы испортить ночь кому угодно, но только не тем, чьи желудки поддерживает героический дух. Содержимое большой рюмки имело привкус древесной стружки, а стойкий неприятный запах предупреждал об опасности, грозившей любителям ночных приключений.

Но как же убедительно этот напиток – смесь колы, гуталина и виноградных выжимок – уверял, что они способны на все, абсолютно на все в эту сумасшедшую ночь! Немецкий художник выпил яд и исчез, проглоченный всасывающе-нагнетательной газовой камерой, что промчалась по улице Инфантас: пробормотал не к месту два-три bono, безуспешно попытался обнять своих спутников, улыбнулся, проводил взглядом женщину, спешившую к ближайшему, ярко освещенному заведению, и умчался на огненной колеснице.

Следом исчезла и сама забегаловка с ее металлической стойкой, отупелыми лицами пьяных посетителей и ночным барменом в рубашке с закатанными рукавами, обнажавшими сильные руки. Вся эта фантасмагория, и без того казавшаяся нереальной, качнулась назад и провалилась во внезапно разверзшуюся пропасть. Чтобы удержаться на ногах, им пришлось положить руки друг другу на плечи. Страдая от неоднократной и неизбежной дегустации отвратительного напитка, держась друг за друга и поддерживая друг друга, напрочь забыв о розовых женщинах на картинах, они чувствовали себя полными сил и готовыми к новым испытаниям.

Такси пугали прохожих, громко сигналя, несмотря на поздний час; мимо проходили смуглые женщины с бордовой помадой на губах, казавшиеся толстыми в своих шубах из темно-золотистого мутона; смысл неоновых реклам кое-как доходил до помутненного сознания друзей, и они понимали, что через какое-то время, перепробовав все развлечения и испытав все мыслимые и немыслимые удовольствия, им придется вернуться в тихое место – свой обычный ночной приют, и после короткого отдыха их разбудит звонок, страшнее которого только трубы ангелов Судного дня; они очнутся в привычной реальности, где каждый является частью целого, как винтик в механизме или как деталь машины, пусть и не очень надежной, но все-таки работающей. Но это потом. А сейчас они живут другой жизнью: где нет жестких рамок, где дружба – это не духовное родство, а животное тепло чужого плеча и центр тяжести в те трудные минуты, когда ноги не подчиняются мозгу, утратившему способность действовать с полной отдачей.

Но даже самые трудные минуты – это всего лишь минуты. Настолько ограниченна человеческая природа! Когда человеку – будь то атлет, совершающий прыжок, или балерина, исполняющая фуэте, или верующий в религиозном экстазе, или просто пьяный в состоянии эйфории – кажется, что он вот-вот превзойдет самого себя, возникает уверенность, что это чувство восторга останется в его душе навсегда. Но это лишь мгновения, лишь искорки вечного, скоротечные и преходящие. Прыжок атлета еще раз подтверждает, что главное – правильно приземлиться, мягко сгибая колени; кружение балерины завершается в сильных, хотя и нежных, руках партнера; приятные ощущения внизу живота, сопровождающие мистический экстаз, доказывают его сублимационную природу; алкогольное опьянение обычно кончается рвотой или криком.

Вот и для двух друзей трудные минуты закончились. Благодаря черному кофе без сахара, двойную порцию которого они заказывали в каждом попадавшемся им на пути баре или кафе, и холодному ветру, неизменно встречавшему их на улице, им стало лучше, и необходимость поддерживать друг друга, чтобы не упасть, отпала. Как только действие ужасного коньяка немного ослабело, они поняли, что обязательно должны заглянуть на расположенную неподалеку улицу Сан-Маркос. Крепкие желудки выдержали удар: не было ни рвоты, ни явного дрожания пальцев, только лица приобрели зеленоватый оттенок.

Вскоре они уже сидели на обитых красным плюшем стульях маленького кафе с никелированными стойками и музыкальным аппаратом, бесконечно повторявшим одну и ту же андалузскую песню, что-то вроде канте хондо[48], сопровождаемую звуком старой иглы, царапающей эбонитовую пластинку. Кроме них, в кафе было еще несколько посетителей. Неподалеку сидели толстая торговка арахисом и старик, похожий на слепого, однако внимательно наблюдавший за ними сквозь темные очки. На барную стойку опирался ночной сторож, обмотанный несколькими шарфами. За дальним столиком расположилась женщина, похожая на ночную бабочку, но с очень печальным и целомудренным лицом. На галерее молча пили латте несколько старичков – скорее всего, билетеры из соседнего кинотеатра. Дверь туалета скрипела, и в покрытом ржавчиной зеркале на ее внутренней стороне отражалась единственная лампочка. Все в этом старом кафе, одном из немногих, оставшихся с прежних времен, дышало такой меланхолией, что находиться в нем долго было совершенно невозможно. К музыкальному автомату подошли, чтобы в очередной раз поставить ту же пластинку, двое молодых людей, одетые в темное. Они негромко постукивали каблуками в такт мелодии, но в ладоши не били, молча улыбались друг другу и тщательно следили за тем, чтобы их белые шарфы постоянно находились на одном и том же месте: между воротниками пиджаков и длинными сальными прядями на затылке.