Словно вынесенные веселой бесшабашной волной во время прилива на крохотный кусочек пляжа, все они, раздраженные, но довольные, стремились максимально заполнить доставшееся им ограниченное пространство, занять ту его крохотную часть, которую еще можно занять. Каждый жаждал показать себя во всей красе, но хвастались они не перегретыми бронзовыми телами, а теориями, стихами, остроумными критическими статьями. Молодые интеллектуалы, теснившиеся на своем пляже, были намного счастливее купальщиков на настоящих прибрежных полосах, потому что там для всех светило только одно далекое солнце и наслаждаться его теплом и светом можно было лишь тогда, когда оно присутствовало на небе; здесь же солнцем был каждый, и они наслаждались собой непрерывно, чувствуя себя как в солярии, где ультрафиолетовые лучи, проникающие в кожу на глубину в четыреста микрон, пробуждают дремлющие провитамины, капилляры и меланофоры. Только, в отличие от солнечного морфия, от которого человек тупеет и становится инертным, ночной наркотик литературного кафе повышает активность мозга, стимулирует его, заставляя порождать идеи, которые потом будут волновать лучшие умы, обсуждаться в аудиториях и на научных конференциях. Крохотные фиолетовые искорки, которые субботними вечерами видны на висках учителей, перекочевывают в головы болтливых учеников с темными кругами под глазами, оставляя на них розовый след, – и это то, без чего немыслимо развитие культуры. Так пыльца, разносимая обычными мухами, а иногда, как в случае с мадагаскарской орхидеей, ночными бабочками, снабженными для этого особым хоботком, создает огромные возможности для распространения и сохранения видов. Это совсем не означает, что некий учитель (которого никто не считает учителем) внушает своим ученикам (ни одному из которых не придет в голову считать себя учеником): «Вы должны сделать это», «Запомните, что я сказал», «Не злоупотребляйте герундием», «В каждое произведение, о чем бы вы ни писали, обязательно включайте любовные сцены», «Наблюдайте за проявлениями человеческой природы в том скромном пансионе, где вы обитаете», – и все это с умным видом, наставительным тоном, четко выговаривая каждое слово; напротив, произнося фразы типа: «Вы – полные идиоты», или «Вы понятия не имеете о том, как надо писать», или «Вы не читали Хемингуэя», они создают коллективный гумус, который служит удобрением для всех; именно так, никогда не хваля и всегда критикуя, презрительно поднимая бровь до середины лба, одобрительно похлопывая по плечу самого бесталанного, рассуждая о футболе, не забывая ущипнуть мимоходом студентку философского факультета, восхищаясь черным бархатным костюмом и длинной косой вульгарной девицы, не имеющей ни малейшего представления о литературе, насмехаясь над хромым художником, ковыляющим к их столу, позволяя себе неслыханно нагло разговаривать с официантом, написавшим уже семь комедий, принуждая новичка-провинциала угощать их кофе и платить за выпивку, беспрестанно куря, безостановочно болтая и никогда никого не слушая, они обеспечивают преемственность поколений и заполняют вакуум, который принято называть испанской литературой.

Педро помедлил, ища глазами какой-нибудь ориентир или хотя бы крохотный незанятый кусочек пляжа, на золотом песке которого он мог бы разместить свои мысли и недавно прочитанные книги. В дальнем конце зала поднял руку Матиас, и Педро начал пробираться к нему. Разделявшее их пространство было заполнено хаосом звуков, рифмами, остатками почившего ультраизма[36], высокомерными девушками в черном – теми, что красят только глаза, когда модно красить губы, и рисуют себе кроваво-красные рты, когда модно красить глаза, – дымом тысячи и одной сигареты, ногтями, покрытыми черным лаком, нищетой, тратящей последние пять песет на чашку кофе, дающую право оставаться сколь угодно долго в храме, где мраморные столы стали липкими от меда мудрости.

Когда он наконец добрался до Матиаса, тот указал на девушку в очках, одетую, в отличие от других, не в черное, а в лимонно-желтый свитер, подчеркивавший ее формы, и посоветовал Педро познакомиться с ней:

– Посмотри на эту. Она кое-чего стоит. Читала Пруста.

– Не врет?

– Не врет. И перестань едва касаться ее взглядом[37], она смущается. Выпей лучше джина.

Тут Матиас, словно забыв о Педро, повернулся к девушке и начал подробно рассказывать ей об особенностях американской новеллы, объяснять, почему лучшие произведения выдающихся американских писателей превосходят отставших от времени европейских новеллистов, которые, завершив один литературный цикл, не смогли начать другой, осознав неизбежность конца и последующего упадка, а значит, и бесполезность прежних художественных приемов. Теперь только шовинизм заставляет тупиц из галльских лицеев и недоумков во всем мире верить в то, что они по-прежнему создают великие романы, хотя в них нет ничего, кроме французского остроумия. Ни политической остроты, ни отражения действительности, ни подлинного величия. Это упражнения в каллиграфии, графоманство худосочной девицы из швейцарского интерната. Хуже только вышивка крестиком. Девушка смеялась, свитер на ее груди подрагивал.

Подкрепившись джином, Педро, едва дождавшийся, когда ему дадут слово, заговорил. Эстетические игры. Волны, набегающие на берег и убегающие обратно. Приливы и отливы мысли. Абсолютно безвыходные ситуации бывают… Да, конечно. Читайте «Улисса». Истоки американского романа – это «Улисс» и Гражданская война. Глубокий Юг. Вы же понимаете. Американский роман сейчас лучший. Он влияет на Европу. Зародился там. Именно там. И ты тоже, дочь моя, ты тоже. Если не станешь читать, ничего хорошего из тебя не выйдет. Будешь перечитывать историю Евгении Гранде и рыдать над судьбами несчастных сирот. Аминь. Да будет так. Ainsi soit-il[38].

Девушку в желтом свитере как волной смыло, после того как высокий бородатый парень взглянул на нее сквозь свои круглые очки. Исчезла. Не существует. Накрашенный красный рот. Испарилась.

Ну и пусть. Они отнеслись к этому равнодушно и продолжили разговаривать. Они давно образовали симбиоз, сбились в плотную массу чувственной материи. Город, эпоха, в которую им выпало жить, жесткие рамки, в которые заключено их существование, бессознательное соблюдение запретов, отказ от догм, возведенный в догму, греховное принятие паразитического образа жизни, неопределенность эстетических норм, отсутствие цели, для достижения которой потребовалось бы мужество, сделали их (хотя они были уверены, что достигли этого сами) такими, какими они были. И другими они стать не могли. Недореализм[39] их жизни не привел к созданию нового стиля. Ничего у них не вышло.