Как и всегда по субботам, Педро ужинал торопливо. В столовой он сидел позади морщинистой пары, между двумя столиками, за которыми расположились двое одиноких мужчин. На ужин подали рыбу. Мерлан, кусавший себя за хвост, был так хорош сам по себе и так символичен, что Педро не удержался от улыбки, взглянув на свою тарелку. Поедая эту рыбу, он, можно сказать, окончательно принимал условия жизни в пансионе и присоединялся к мученикам полного комфорта, ставшего впоследствии жизненным принципом всей неевропейской части страны. Маленький уроборос, казалось, иронически улыбался. Он кусал свой хвост без всякой злобы, просто держал его зубами, чтобы тот не вырвался и тело не вытянулось снова во весь свой немалый рост. Благородная морская рыба, еще не совсем протухшая – мясо было белым, и только в тех местах, где уже началось гниение, виднелись небольшие фиолетовые пятна. Лимон, выжатый на мерлана, чтобы отбить подозрительный запах, напомнил Педро о кислом лимонаде, выпитом несколькими днями ранее. Пансионеры негромко обменивались замечаниями по поводу фиолетовых пятен. Прислуга двигалась быстрее, чем обычно, – явно спешила улизнуть. Покончив с ужином, Педро собрался уходить – на этот раз в его планы не входило участвовать в странных посиделках с тремя глупыми поколениями. Он почти дошел до входной двери, когда его остановила старшая хозяйка – хотела попрощаться. Заодно она посоветовала надеть теплый шарф, хотя до зимы было еще далеко, и попросила не задерживаться слишком долго, хоть завтра и воскресенье.

Педро спустился с третьего этажа по темной лестнице, освещенной тусклыми лампочками. Старые деревянные ступени пахли пылью, некоторые скрипели. На площадке первого этажа в углу обжималась парочка – служанка со второго и солдат в гражданском, ее односельчанин. Педро вышел на улицу. Быстро прошагал мимо таверны, где над заставленными бутылками полками висела бычья голова. Дошел до площади Тирсо-де-Молина. Перед входом в дешевое кабаре толклись несколько типов, по виду – сутенеры, ждущие первых клиентов. Он свернул на полого спускавшуюся улицу. Большинство второсортных лавок на ней уже закрылось, лишь в нескольких слабо брезжил свет. Миновав какой-то склад с подержанными кофемашинами, подсвечниками и плетеной мебелью, он вышел на освещенный перекресток неподалеку от станции «Антона Мартина». Два такси дожидались пассажиров, еще одно медленно разворачивалось. Девицы известной профессии стояли на тротуарах или пили кофе с молоком в сомнительных заведениях с фальшивой позолотой. Уличные торговцы, несмотря на поздний час, предлагали свои товары. Из дешевого кафешантана доносилась цыганская песня – кто-то распевался, пока посетителей еще не было. Дул резкий восточный ветер, и Педро свернул с широкой улицы Аточа налево, в узкие извилистые переулки. Они были безлюдны, и Педро, не торопясь, направился кружным путем в район больших отелей. Когда-то здесь жил Сервантес. Или Лопе де Вега? Скорее всего, оба. На этих самых улицах, сохранивших провинциальный вид, который резко контрастирует с обликом большого города. Сервантес, Сервантес… Неужели такой человек мог жить в подобном месте, на этих убогих узких улицах? Гуманист, веривший в свободу, разочарованный меланхолик, далекий от всякого героизма, от всякого преувеличения, от всякого фанатизма. Неужели он тоже дышал этим чистейшим воздухом и размышлял, как видно из его сочинений, над природой общества, в котором вынужден был существовать, собирать налоги, убивать турок, терять руки, добиваться благосклонности, сесть в тюрьму и писать книгу с единственной целью – рассмешить людей? Почему человек, который с самым меланхоличным видом нес свою трезвую голову на сгорбленных плечах, желал кого-то насмешить? Чего он хотел на самом деле? Создать новую форму романа? Проникнуть в мелочные душонки себе подобных? Посмеяться над своей чудовищной страной? Заработать денег – много-много, чтобы не быть озлобленным сборщиком недоимок? Он не из тех людей, которых можно понять, зная только обстоятельства их жизни. Подобно тому, другому – господину художнику, – он никогда не любил своей профессии и, возможно, предпочел бы использовать перо лишь для того, чтобы оставлять витиеватые подписи под векселями генуэзских банков. Как никто другой понимавший людей своей эпохи – что он хотел сказать нам? Прекрасно зная, что безумие – это ничто, дыра, пустота, он утверждал, что лишь безумец может быть высоконравственным человеком. Почему?

Непростые вопросы. Пока Педро, негромко стуча каблуками, шагает по улицам, помнящим безрукого рыцаря, его собственный болезненный рационализм закручивает спирали, одну за другой.

Первая спираль. Существует общепринятая мораль – простая и понятная, – согласно которой хорошим, благоразумным и здравомыслящим является тот, кто, читая рыцарские романы, допускает, что они лгут. Рыцарский роман пытается наложить на реальный мир совсем другую реальность – прекрасную, но, увы, фальшивую.

Вторая спираль. Появляется, однако, человек, решающий поверить в то, чего на самом деле не существует. И с появлением этого человека зло из потенциально возможного становится реальным.

Третья спираль. Того, кто поступает так, сограждане называют Добрым[34].

Четвертая спираль. Вера в существование благого мира не мешает ему преследовать зло в мире, где он живет. Он помнит, что этот мир полон злобы. Его безумие – если вдуматься – состоит лишь в убеждении, будто мир можно изменить к лучшему. И здесь мы можем начинать смеяться, потому что даже последнему дураку известно: мир плох и сделать его лучше невозможно.

Ну что ж, посмеемся.

Пятая спираль. Посмеявшись, задумаемся: достаточно ли того, что мы посмеялись над безумцем? Не правильнее ли было бы его распять? Ведь самое возмутительное в его безумии – стремление утвердить ту самую мораль, в которую, по их собственным заявлениям, верят те, кто над ним смеется. Если кто-нибудь перестанет смеяться и задумается, он может прийти к выводу, что безумец прав. Разве это не угроза для общества?

Шестая спираль. Не будем преувеличивать. Не нужно доводить это предположение до крайности. Не стоит забывать, что безумец действительно безумен. Это и есть главная мысль автора. Он показывает, что мир нельзя изменить к лучшему, если за дело берется сумасшедший, и ясно дает понять, что на самом деле его герой лишь прикидывается таковым, желая посмеяться над священником и цирюльником, так как иначе люди не стали бы терпеть его выходки и приняли бы меры: создали бы, к примеру, небольшую местную инквизицию, оборудовали маленькую камеру пыток или занялись бы благотворительностью – стали бы помогать беднякам своего прихода. А на безумца, не подтвердившего свое безумие, надели бы смирительную рубашку и провели ему двадцать два сеанса электрошоковой терапии.

Но кто знает, кем был на самом деле человек, звавшийся доном Мигелем и ходивший когда-то по этой тихой и чистой провинциальной улице? У него не случалось яростных вспышек безумия, но оно дремало в нем. Изгоняя призраков из своей больной головы, он создавал своих героев. Так он избежал превращения в мессию. Он не хотел быть мессией. Он хотел зарабатывать деньги, собирать налоги, выдать замуж дочь; хотел, чтобы его осыпали милостями, хотел смягчить сердца великих мира сего и пробудить в них кротость. История о безумце и остальные замечательные истории были для него лишь забавой, а их герои – маленькими раскрашенными куклами, фальшивыми детьми, рожденными лишь для того, чтобы он – не сумевший заработать денег и собрать налоги, неудачно выдавший замуж дочь, не удостоенный ни наград, ни милостей, презираемый и забытый, охваченный предсмертною тоскою[35] – и в самом деле не сошел с ума.

Он уже далеко. Идет по хмурому ночному городу – городу закрытых церквей и открытых таверн, качающихся электрических фонарей, машин, что мчатся в этот час по широким улицам с такой скоростью, словно ими управляют сознательные самоубийцы: кабриолетов с опущенным, несмотря на ночной холод, верхом, чтобы все видели белокурую голову сидящей в автомобиле шикарной женщины и норковое манто на ее плечах; серебристых автомобилей дорогих марок, закрытых, чтобы никто не заметил выражения жестокости на лицах сильных мира сего – огромные мощные машины, элегантные и обтекаемые, медленно движутся, покачиваясь от вожделения, вслед за очередной женщиной, вышедшей из знаменитого бара и ждущей лишь наступления темноты, чтобы без усилий открыть маленькую дверцу с автоматическим управлением. И автомобиль, словно выпущенный из пушки снаряд, устремится в будущее, полное чувственных удовольствий. Из дверей отелей, словно из огромных ртов, вырывается теплый воздух, но он не замечает этого, погруженный в свои мысли. Но вот он доходит до площади, где стоит фонтан со львами. Останавливается. Здесь движения почти нет, и, когда мимо проезжает случайный автомобиль, можно услышать тот особый шелест, который ночью производят дорогие шины на мощенной булыжником дороге. Он идет в сторону кафе. Там тоже тепло, но если тепло гостиниц – это тепло тела куртизанки, то здесь – тепло шумной молодежи.

Войдя в кафе, он сразу понимает, что ошибся, что не стоило сюда приходить, нужно было остаться на улицах, по которым бродили призраки людей, изливавших когда-то свою боль на бумагу. Но он уже вошел, и липкие щупальца осьминога не выпустят его обратно. Крик осьминога переходит в пение. Он смотрит на Педро. Его мягкое, сложносоставное лицо непрерывно обновляется. Присоски цепляются за исследователя, и тот больше не сопротивляется: он уже машет кому-то рукой и вливается в сообщество, частью которого, несмотря ни на что, является и которое не сможет так просто покинуть. Как только Педро пришел сюда, город сделал для себя пометку: он здесь, он существует.