Мышиный питомник находился в маленькой комнате, в глубине лачуги Муэкаса. Каждая мышь сидела в отдельной птичьей клетке из ржавой проволоки. Клетки Муэкас нашел на свалке, в куче металлолома. Вместе с младшей дочерью, у которой были золотые руки, он привел их в порядок и развесил по стенам комнаты. Жена Муэкаса приносила в подвернутой юбке корм и наполняла им белые фаянсовые кормушки, стоявшие в каждой клетке. Стены комнаты были сколочены из досок, кое-где вздувшихся от сырости, но в целом гладких. Щели между досками заделали старыми тряпками, чтобы в помещение не проникала влага. Клетки были развешены в шахматном порядке, с равномерным распределением зазоров, света и тени – как картины в галерее, если их слишком много. На полу лежал большой квадратный матрас. Ночью на одной его половине располагались тела Муэкаса и его жены, а на другой – более стройные тела их юных дочерей. Был еще маленький гостевой матрас, на котором обычно спал двоюродный брат. Сейчас он служил в армии, но Муэкас и его семья все равно спали на большом матрасе. Потому что четыре тела повышали температуру в комнате, и они меньше мерзли, да и для мышей, по теории Муэкаса, так было лучше. Потому что привыкли. Потому что Муэкасу нравилось, когда он во сне задевал ногу какой-нибудь из дочерей. Потому что так он мог их контролировать и быть уверенным, что они никуда не отлучались в ночные часы, самые опасные для девушек. Потому что так требовалось меньше простыней и одеял. Потому что запах тел, когда к нему привыкаешь, перестает быть неприятным и даже становится необходимым. Потому что Муэкас чувствовал себя библейским патриархом (хотя и не знал этого слова), которому принадлежали все эти женщины. Потому что супруга Муэкаса боялась мужа и не могла переносить вспышки его гнева без присутствия (пусть и молчаливого) дочерей. Потому что мышей перед спариванием нужно возбудить. Потому что Муэкас брал три пластиковых пакетика, сажал туда мышей и вешал на шею каждой из трех своих женщин, так чтобы пакет оказался между грудями. Потому что верил – человеческое тепло приведет мышей в нужное состояние в три раза быстрее, тем более тепло самки. Потому что процесс созревания слизистой оболочки влагалища у самок мышей будет прерываться, если женщины будут спать в другой комнате, где щели заделаны не так герметично и через них в помещение может проникнуть холодный ночной воздух. Когда у мышей начиналась течка, Муэкас осторожно извлекал одну из пакета, в котором она провела несколько ночей, и помещал в особую клетку, куда затем сажали самца, всегда готового к совокуплению и еще больше распалявшегося от запаха течки. Клетка была обита мешковиной, ватой и другими материалами, пригодными для сооружения гнезда. Но когда самка беременела, Муэкас все это убирал: мышиная роскошь стоила денег и означала увеличение расходов, чего Муэкас допустить не мог, так что беременным мышам для обустройства висячих дворцов приходилось довольствоваться пучком соломы. Мышата заявляли о своем появлении на свет нежнейшим музыкальным писком, похожим на соловьиные трели, а их матери, в отличие от женщин, могли рожать без крика, в благоговейном молчании перед таинством природы. Если роды случались ночью, то утро семейства Муэкаса наполнялось писком мышат и звонким смехом девочек. Сидя на матрасе в застиранных белых ночных рубашках без рукавов, они кричали отцу:
– Она родила! Та, наверху, она родила!
– Моя родила, которая меня укусила!
– Отец, я же говорила, что эта мышь обманщица. У нее внутри один только воздух. И еще она все время ест, а бедному Маноло ничего не достается, и он совсем загрустил.
Если накануне Муэкас пил слишком много, он не обращал внимания на эти крики, бормотал что-то в ответ и с головой накрывался одеялом, а его округлая супруга их вообще не слышала: она спозаранку отправлялась на свалку.
Весело проходили дни в этом доме! Разве что легкое облачко набежит на небо, почти всегда розовое. Джентльмен-фермер Муэкастоун по утрам посещает свой конный завод, где его кобылы редчайшей породы, выведенной путем сложнейшего инбридинга, приносят бесценное чистокровное потомство. Он отдает короткие приказания, которые хорошо обученный персонал понимает с полуслова и выполняет ipso facto[27]. В руке у него стакан. Он щелкает языком, когда бренди согревает нёбо. Бьет хлыстом по высоким кожаным сапогам. Потом беседует с людьми, пользующимися влиянием в тех местах, где раскинулось его обширное поместье.
Пастор, отправляющийся исцелять души, рассказывает о настроениях в своей деревне:
– Сдается мне, мы с этим выселением еще нахлебаемся.
Знахарь Петрикильо, презирающий невежественных женщин, которые берутся делать аборты, убеждает:
– Это зелье, что девушки пьют, чтобы у них был выкидыш, им не поможет. Они получат только расстройство желудка и испортят цвет лица. А потом станут хлоротическими и чахоточными, и дело кончится дезинсекцией[28]. Только хирургия. Все остальное – потеря времени.
Спекулянт из трущоб, обогатившийся за счет продажи продуктов, сетует, что настали плохие времена, что дефицит сахара на рынке породил дурную привычку пить кофе с молоком в любое время суток и что есть уже такие, кому сладкий картофель больше не нравится, подавай им обычную картошку – подумать только! – будто мы живем в богатой стране! Они прекрасно бы обошлись сахарином, а сладкий картофель, он не только питательный, он еще и помогает экономить сахар, но они уже сами не знают, чего хотят. Известный в трущобах архитектор-прораб-подрядчик, пребывая в блаженном неведении относительно предварительного планирования и муниципальных норм, строит, повинуясь исключительно своему художественному чутью и исходя из того, какие материалы имеются в наличии.
– Я бы им такое отгрохал, с камином и всеми делами, но они говорят «нет», потому что, видите ли, после дождя здесь будет лужа. А при чем тут лужа, если я сделаю им черепичный желоб, чтобы вода по нему утекала? Так нет, не хотят они, видите ли, луж в своем доме. У нас тут и дождей-то не бывает. Каких-нибудь три дождика в год. Скряги! Для чего им деньги копить, если они все равно живут как свиньи? Нищета, одно слово!
Муэкас разделяет его озабоченность.
– А давайте оставим вот здесь место для детской площадки? Пусть детишки играют! Выровняем, положим один из этих камней, даже герань можем посадить.
– Нет. Камни не трогать. Я их для себя припас. Если кто не понял, повторяю еще раз: они мои. Никому не отдам.
У Муэкаса, кроме уже застроенных земель, имелись и земли под застройку – большой участок, окруженный чем-то вроде парка или сада. Согласно общему праву он был res nullius[29], но на него претендовал очень влиятельный человек из соседнего города, который уже долгое время не мог решить с агентами по недвижимости вопрос о его стоимости. Так что здесь в любой момент могли появиться бульдозеры и грузовики – и положить конец всем спекуляциям с недвижимостью. Продажи, аренда, выселения, переезды станут невозможны, как в условиях новой экономической реальности, когда мы наконец-то становимся цивилизованными людьми, становится невозможным использование земель, принадлежащих местным племенам, и охотничьих угодий аборигенов. Но старое право находило лазейки в вульгарном[30]: не «ничейные земли», а «земли, оставленные без присмотра», словно речь шла о превращенных в руины, подвергшихся радиации городах, в которых после окончания атомной войны чудом выжившим остаткам человечества придется устраиваться и начинать жить, используя материалы, не подлежащие использованию. Обитатели трущоб видели вдали совсем другие постройки, принадлежавшие к иному миру – порождением которого они являлись и на котором паразитировали. Такое положение не позволяло им участвовать в великом предприятии ни в качестве равноправных сотрудников, ни в качестве рабов. Они могли рассчитывать только на то, что было не нужно городу, от чего он хотел избавиться: мусор, отбросы, милостыни Общества святого Викентия де Поля[31], обломки снесенных домов, пустые консервные банки, ничтожное жалованье неквалифицированных работников, сбережения дочерей – честнейших служанок. Каждый день они были вынуждены отправляться в ту, другую реальность (как первобытные люди каждый день отправлялись на охоту), где их добычей становились выброшенные продукты на рынках, тарелка супа в бесплатной столовой, выручка от продажи кремней для зажигалок.
Муэкас, состоятельный человек, известный всему городу, пользовавшийся всеобщим уважением, член городского совета и владелец процветающего животноводческого предприятия, свысока смотрел на голодранцев – одна тряпка спереди, другая сзади, – недавно прибывших в грязных вагонах третьего класса из далекой голодной страны в надежде начать здесь новую жизнь. Он с презрением относился к корейцам[32], считал их низшей расой и не сомневался, что ни один из них никогда не достигнет таких высот, каких достиг он, никогда не станет достойным свободным предпринимателем, ведущим дела с настоящим, легальным научным учреждением из соседнего города, еще не разрушенного бомбами. Глядя на них, он думал, что рано или поздно все эти недочеловеки или умрут, став кормом для местных червей (мало ли есть видов голодной смерти: туберкулез, золотуха, латиризм, кровавая сыпь, прогрессирующий тремор в пятке и много всяких других; острая боль в желудке – и конец, помрешь, не успев поесть), или будут кормиться за счет государства, не разрушенного бомбой, и жить в красноватых бараках с одинаковыми крошечными окнами, или униженно вернутся туда, откуда приехали, – в далекую голодную страну, которую уж точно не разрушить никакими бомбами.
Вот так весело проводил дни славный Муэкас, занимавший высокое положение, облеченный властью, согреваемый ночью несколькими телами, всегда имевший что выпить и пребывавший в уверенности, что всем этим он обязан лишь собственному уму и изобретательности, которые позволили ему усовершенствовать методы разведения животных, а также разработать принципы рационального использования кормов и пастбищ. А еще тому, что он был хотя и необразованным, но умным и к тому же удачливым – ему покровительствовали влиятельные люди из другого мира, а его дом удостаивали своим посещением квазиродственник Амадор и даже сам доктор, который говорил с ним как с равным и вел себя так, будто их не разделяла глубокая пропасть, будто они не различались цветом кожи.
Еще более несчастные, чем их собратья в других странах, сограждане Муэкаса, сам Муэкас и другие влиятельные люди республики не ставили принадлежность к тому или иному социальному миру (который составляет реальность каждого города, каждой нации, каждого континента) в зависимость от случайных факторов, таких как цвет кожи или соотношение между мышечными и сухожильными волокнами икр, свойственное представителям той или иной расы. Здесь некоторая узость лба (который, если захотеть, легко поддается расширению) не могла служить достаточным основанием для того, чтобы признать кого-либо другим. Черный принц и сановник Муэкас, в жемчужно-сером цилиндре и красном жилете с петушиным пером в петлице, гордо вышагивал среди чернокожих малышей с огромными животами и бедных чернокожих женщин, покачивавших бедрами, едва прикрытыми набедренной повязкой. Когда он созывал компанию равных себе (из тех, что ходили если не в цилиндрах, то по крайней мере в котелках), они пили и играли в бриску во дворце Мор-А-Пио[33], прекрасно зная, что обычные люди могут рассчитывать только на сырой батат в качестве десерта и вареный батат в качестве основного блюда, но ни капли не сомневаясь, что этот мир хорош, хотя они, негры – богатые скотоводы, шахтеры, торговцы, поставщики слоновой кости и черного дерева для нужд далекого-могущественного-человека, – всегда будут оставаться черными-пречерными, в отличие от астральных существ, марсиан или венерианцев, которые, по данным их черной науки, должны быть белокожими блондинами с невероятно голубыми глазами. Уверенность Муэкаса в том, что мир прекрасен, становилась еще тверже, когда ночью, покинув дворец, он возвращался в свою летнюю резиденцию и, убедившись в присутствии на матрасе трех горячих тел, погружался в эту приятнейшую атмосферу, отчего чувствовал себя еще более счастливым и иногда засыпал сразу, без скандала, а иногда – если ему хотелось – надавав сначала тумаков, которые никогда не считал лишними и которые позволяли еще раз показать, кто в доме главный. И если потом, в сладчайший миг засыпания, ему случалось услышать нежный младенческий писк, он погружался в сон со счастливой улыбкой, от которой приподнимались уголки его губ, огрубевших от времени.