Глубоко в земле, скрытая фундаментом виллы Бенедетта, и по сей день лежит свинцовая табличка с именем той, кто ее придумал, спроектировал и построил. Мы знаем это, поскольку Карло Картари, адвокат консистории, составивший стихотворную надпись, занес ее в свой дневник – от которого сохранилось около тысячи рукописных страниц, впоследствии оказавшихся на архивных полках, – среди благодарственных записок и счетов от книготорговцев, бесчисленных отчетов и свидетельств о событиях, давно канувших в Лету или попросту забытых. И это имя женщины, «architectura et pictura celebris»[108] – Плаутиллы Бриччи.

Слава тает как дым, имена превращаются в набор звуков. Однако они остаются на выцветших, полуистлевших листах бумаги, которые рано или поздно прочтет какая-нибудь исследовательница – быть может, совершенно случайно, в попытке отыскать истину в истории другой художницы, тоже чьей-то дочери. И это женское имя, ныне редкое, устаревшее, но тем не менее глубоко римское и, главное, неразрывно связанное с архитектурой, нескоро изгладится из ее памяти.

Она станет собирать материал для другой книги и напишет ее, но странного имени забыть не сможет и начнет поиски с того, что позвонит весенним утром в домофон у ворот, ведущих к вилле Медичи, выстроенной на месте здания-корабля по приказу его защитника, ставшего после нескольких войн и объединения Италии маркизом Вашелло и его владельцем, – причем позвонит дважды, нисколько не смущаясь золоченой таблички, объявляющей виллу резиденцией масонской ложи «Великий восток Италии», и, по правде говоря, не ожидая, что ей откроют; однако мужской голос ответит, и когда наша исследовательница, запинаясь, примется излагать ей самой еще не до конца понятную причину, которая и привела ее сюда, ворота вдруг распахнутся, и она уже не сможет повернуть назад и, нерешительно поднявшись по лестнице, окажется в ухоженной, но пустынной библиотеке; и вежливый библиотекарь раньше нее поймет, что этот визит не менее важен, чем самое начало истории, и будет сдержан и вдумчив, и позволит ей осмотреть галерею, выглянуть в окна и представить, какой вид должен был открываться со строительных лесов, стоявших на этом самом месте, пока каменщики зачерпывали раствор и выкладывали рядами туфовые кирпичи; и она задастся вопросом, была ли среди них сама архитекторша, замеряла ли толщину стен – и в самом ли деле с наружной, обращенной к пушкам стороны, эту толщину намеренно увеличивали, как это обнаружили добровольцы легиона Медичи и как по сей день можно прочесть в проектной документации; и с того дня она станет сматывать в клубок спутанную нить жизни Плаутиллы, и снова отыщет ее имя в церкви Святого Людовика Французского, где оно до недавнего времени упоминалось лишь вскользь, едва ли не в скобках, на невзрачной табличке размером не больше почтовой открытки, которую туристы даже не читают, в капелле, которую они минуют, словно досадную помеху, высматривая картины Караваджо, как будто для женщины XVII века возвести капеллу в самом сердце Рима было делом совершенно обыденным; и последует за Плаутиллой еще дальше в прошлое – к текстам, написанным ее отцом Джованни, к сотням и сотням страниц книг, брошюр, листовок и рукописей, кишащих описками и опечатками, иллюстрированных виньетками и исчерканных читателями-современниками, а порой и друзьями автора – мистических и непристойных, богословских и антисемитских, комических, натуралистических, католических, еретических, философских, благочестивых, научных, кровожадных, сквозь которые время от времени прорывается яркая, задорная натура самого автора, с иронией и едва ли не по ошибке упоминающего собственное имя, но никогда – имя дочери, хотя та-то как раз и станет знаменитой, а он останется лишь строчкой в печальной истории итальянского театра, в недрах главы о «комедии положений»; и она продолжит поиски в толстых папках Государственного архива Рима, в регистрах викариата, в подстраничных сносках к самым разным книгах – и совсем скоро поймет, что Плаутилла Бриччи была выдающимся мастером главного искусства своего века, притворства, и что найти ее будет крайне нелегко; и ей придется посвятить этому целую уйму времени, куда больше, чем она могла себе представить, пока дерзкая энергия тридцати лет не сменится наконец трезвым взглядом пятидесятилетней; однако она терпеливо, упорно, а порой отчаянно будет преследовать эту неуловимую фигуру сквозь пустопорожние хроники самых разных эпох, скрупулезные перечни умерших, бухгалтерские отчеты коллекционеров, списки безымянных картин, выставляемых по всему Риму, деловые контракты, каталоги «заурядных» анонимных работ, протоколы профессиональных братств и академий, ханжеские или материалистические завещания ее родственников и знакомых, брачные контракты, приблизительные приходские переписи, куда священники (почему они так плохо ее знали? неужели она так редко показывалась в церкви? неужели не ходила к мессе?) вписывали ее двадцатидевятилетней, даже когда ей исполнилось сорок три, и тридцатилетней, когда перевалило за пятьдесят (как же она выглядела? каково ей было жить вечно юной?), запасники музеев, где покоятся ее картины, которые по нынешним временам недостаточно хороши или никогда не были хороши или, напротив, были, но никто этого не понимал, церкви городка на самой вершине холма в Верхней Сабине или одну из церквей-близнецов на пьяцца дель Пополо, которую она, возможно, успела увидеть завершенной и открытой для верующих, поскольку к окончанию строительных работ была уже в весьма преклонном возрасте – и неизвестно, могла ли по-прежнему позволить себе нанять экипаж, – и где, под ее очаровательной «Мадонной», сегодня, по загадочному совпадению, отпевают художников, церкви, где ее работы веками были забыты, а после вновь обнаружены другими охотниками за прошлым – учеными, преподавателями, реставраторами; и мало-помалу, год за годом, она будет собирать воедино те крохотные фрагменты, что никогда не сложатся в единый, цельный образ, но все же прольют свет на радостные или мучительные, решающие или незначительные моменты земного существования – долгого, тайного, героического и едва ли не такого же причудливого, как сама вилла, которой отошла вся слава; и только когда черты этого незавершенного портрета проступят сами, когда она почувствует, что знает его достаточно хорошо, чтобы наконец воплотить, то попытается вернуть той женщине жизнь, голос и историю.