Дело было осенью, день она точно не помнит. Шел дождь. Все тогда выглядело немного нереальным, во всяком случае, так кажется Лали теперь, годы спустя, когда она смотрит в прошлое будто через зеркальный лабиринт. Ей было шесть, а может быть, семь. Чтобы она не мокла под дождем, мать велела скорее бежать к крыльцу школы, укрыться под маленьким навесом.

Это был ее первый день, Лали пошла в новую школу, потому что отец сменил работу: ушел с консервной фабрики и устроился охранником на табачную.

Перемены дались тяжело. Но потом вся семья пришла к выводу, что это к лучшему, только Лали понадобилось чуть больше времени.

– Тебе понравится в школе, Лалита, – сказала ей мать.

Но малышка сомневалась. Они переехали в центр города, поэтому ей пришлось пойти в другую школу.

В католическую школу для девочек на улице Святого Викентия.

Лали чувствовала себя так, будто они не переехали, а изошли из Египта, преследуемые фараоном.

Она хорошо помнит, как в первый раз услышала голос сестры Пакиты.

– А ты у нас Эулалия, верно? – спросила ее женщина в монашеском платье, у которой на шее покачивалось, как маятник, распятие на золотой цепи.

Лали испуганно кивнула, не в силах даже выговорить «здравствуйте!», потому что голос у нее дрожал так, будто во рту притаился озорной чертенок. Но монахиня только улыбнулась, удовлетворенная этим робким знаком согласия, и предложила пойти с ней во двор, где остальные девочки укрывались от дождя, а несколько самых озорных играли в лужах.

– Вот увидишь, тебе тут понравится! – воскликнула монахиня.

Лали посмотрела на нее, как котенок, загнанный в угол. У нее еще и ноги дрожали, и когда она медленными шажками шла под навес за руку с монахиней, ей казалось, будто она идет по зыбучим пескам.

– Меня зовут сестра Пакита, дитя мое. Я буду твоей наставницей.

Наконец Лали улыбнулась и под защитой наставницы стала знакомиться с остальными девочками.

– Эулалия, это Кармен, – весело говорила монахиня. – Смотри, малышка, а вот эту девочку зовут Конча.

Лали не знала, что на это надо ответить. Ей всегда тяжело давалось знакомство с новыми людьми.

И тогда, и сегодня, столько лет спустя. Если в тот день шел дождь, то сегодня мощно светит весеннее солнце, почти летнее, и поэтому она невольно щурится, стоя перед школой и дожидаясь звонка, который возвестит начало уроков.

Дети носятся вокруг, играя, пока не раздается «дин-дон» – и это первая неожиданность: вместо обычного звонка в школе Алькала-дель-Валье звонит колокол, похожий на те, что созывают на службу в церковь. Звон повторяется трижды и, словно военный приказ, останавливает все игры.

Дети сразу бегут строиться, и все взгляды сходятся на невысокой учительнице, которая с улыбкой стоит перед ними, раскинув руки, как крылья.

– Привет! Как вы? Я Лали!

Ее улыбающиеся губы дрожат.

– Ваша новая учительница!

Она уделяет особенное внимание этим минутам, зная, что первое впечатление, дурное ли, хорошее ли, порой оставляет след навсегда.

– Как ваши дела? Хорошо?

Дети смотрят с любопытством. Кто-то посмеивается над ее севильским говором. Лали проходит между двумя колоннами, пока ребята заканчивают строиться: высокие – а таких несколько, есть даже те, кто выше нее, – встают сзади, как сторожевые башни, а маленькие – впереди. Мимоходом она обращается с вопросами то к одному, то к другому: «А как тебя зовут? Нравится тебе в школе?» – пока все наконец не оказываются на своих местах. Она поворачивается, шутливо салютует ребятам, как генерал-капитан, и ведет их в класс. Она побывала там с Хуаной и Кандидо перед тем, как отправиться к донье Паки, которая ждала их с кексом.

– Но разве тут помещаются все ученики? – удивленно спросила Лали.

Класс маленький, но по-домашнему уютный; черная доска и перед ней помост, для красоты несколько растений в горшках и плакаты министерства народного образования: «Новая школа – свободный народ», «Чтение – лучшее лекарство от невежества», таблица с гласными и согласными буквами над доской, два десятка парт со скамейками, а напротив них – учительский стол.

– Не помещаются. Я уже давно жалуюсь, что парт на всех не хватает, – ответила Хуана, скрестив руки. – Но взять их неоткуда. Младшие сидят впереди на ковриках, прямо на полу, а средние и старшие – за партами, хотя иногда кому-то приходится и стоять.

Лали только растерянно кивнула.

Ученики входят и рассаживаются, как предполагает учительница, по своим местам. Тут и там раздаются голоса и смешки, ребята заговорщически и с любопытством переглядываются, наверное, гадая, какой окажется новая учительница.

Лали кладет свой портфель на учительский стол и, сдерживая дрожь в ногах, идет на середину помоста. Она смотрит, как малыши разбирают коврики, наваленные у доски, стелют на пол и усаживаются, скрестив ноги. Делают они это на удивление организованно, и Лали думает, что Хуана, наверное, отрабатывала с ними такой распорядок. Распорядок повседневных действий.

Она вспоминает слова Агустины, преподавательницы из Нормальной школы: «Распорядок повседневных действий – это фундамент, на котором мы выстраиваем обучение. Ни в коем случае нельзя им пренебрегать».

Лали поспешила записать в своей книжечке: «Распорядок – НЕ пренебрегать».

Она обводит взглядом класс, продолжая улыбаться. Дает ребятам еще немного времени, чтобы они устроились на своих местах, перестали шептаться и пересмеиваться и наконец обратили внимание на нее.

– З-здравствуйте, ребята!

Но гомон продолжается, особенно на задних партах.

Может быть, они ее испытывают на прочность.

– Тихо, пожалуйста!

Может, ей просто не под силу сладить с этими двенадцатилетними, а то и четырнадцатилетними ребятами.

Но тут ей кое-что приходит в голову.

– А знаете, какое у меня любимое животное?

И это срабатывает. Неожиданный вопрос заставляет голоса притихнуть, и почти тридцать пар глаз вдруг выжидательно смотрят на нее.

Она молчит с озорным видом и морщит нос.

– Какое, сеньо, скажите? – раздается один голос.

Она выучила этот прием, когда проходила практику в севильской школе. Штатная учительница, опытный педагог по имени Пилар, говорила ей: «Не надо просить о внимании, Лали. Внимание нужно захватывать, понимаешь?»

Лали проходит по классу, провожаемая внимательными взглядами учеников.

Вот теперь они ее слушают.

– Доброе утро, ребята. Меня зовут Эулалия, я буду вашей учительницей, пока сеньорита Хуана не поправится после несчастного случая.

– Здрасте, сеньо Эулалия! – кричат некоторые.

Другие же застопорились на середине ее имени и путаются в гласных: «Эло», «Лалио», «Эйлалу».

– Э-у-ла-ли-я, – повторяет учительница со смехом. – Но можете звать меня Лали, это вам будет намного проще. Я знаю, что вы с Хуаной многому научились, и постараюсь, чтобы вы не сильно отстали. И если мне удастся внести скромный вклад в то, чтобы вы выросли свободными гражданами и чтобы школа открыла перед вами все двери, которые до сих пор были закрыты, я буду очень рада.

Она делает паузу, раздумывая, не надо ли что-то прибавить к этой короткой вступительной речи, которую она столько раз в разных видах, но с теми же словами – граждане, образование, свобода – произносила в уме. И наконец торжественно обещает, чувствуя на себе пристальные взгляды ребят:

– А в конце занятий я вам непременно расскажу, какое у меня любимое животное!

Она решила начать с урока литературы и предложила ученикам прочесть стихотворение Лорки.

– Л-л-луна в це-це-цыганскую ку-кузню…

Строка дрожит у мальчика на губах, он нервничает, заикается, глотая гласные звуки.

– Вп-плыла жасмином в-воланов.

Рамон отрывает взгляд от страницы и смотрит на Лали.

– Знаешь, что ты можешь сделать, чтобы не запинаться, Рамон? Останавливайся перед каждой строчкой. Сперва читай ее про себя, а потом уже вслух. Давай дальше. У тебя получится.

Мальчик кивает. Он снова опускает глаза на стихи Лорки и несколько секунд смотрит на третью строку. Потом набирает воздуха в грудь.

– И с-смотрит, смотрит ребенок. И глаз не сводит, отп-прянув[8].

Лали с помоста аплодирует ему: «Молодец!» – и обводит взглядом класс, выбирая, кто будет читать дальше. К ее изумлению, оказывается, что бегло читать умеют лишь немногие. На вопрос, кто сможет прочесть стихотворение без запинки, поднимают руки всего два-три мальчика.

– А остальные?

Ей отвечает Педрито с типично андалусской непосредственностью того, кто вырос под прихлопывания в ладоши и стук каблуков матери – танцовщицы фламенко:

– А остальные мы никто не умеем, сеньо. Если бы умели, нас бы тут не сидело.

Лали озадаченно хмурится. Она глядит на белобрысого малыша, пытаясь понять, не разыгрывает ли он ее. Похоже, что нет.

– А где же вы тогда были бы?

Остальные смотрят на нее молча.

– Где-где, сеньо, – весело отвечает Педрито и оглядывается, рассчитывая на понимающий смех товарищей, – работали бы.

Работали бы. Она вспомнила предупреждение одного из преподавателей насчет сельских школ: «В некоторых семьях детям дают только научиться писать свое имя да освоить простейшую арифметику – большего они не могут себе позволить, потому что ребенка надо как можно раньше приобщать к работе».

В итоге дочитывает стихотворение Паскуаль, который поднимает руку и вызывается сам. Нескольким ребятам Лали дает задание читать книгу дальше, а остальным предлагает повторить гласные и согласные.

– Повторяйте за мной, это буква… – Она берет указку с учительского стола и показывает на букву А, висящую над доской.

Полчаса спустя она переходит к уроку математики:

– Ребята, Хуана попросила меня начать с таблицы умножения на шесть. Этим мы и займемся. Приступим.

Кое-кто недовольно ворчит.

– Шестью один – шесть, шестью два – двенадцать…

Так проходит утро. Потом большая перемена, на которой школьники спешат побыстрее проглотить свой хлеб с оливковым маслом, чтобы осталось больше времени на игры; уроки естествознания и обществознания («А вы знаете, что звезд на небе больше, чем песчинок на пляже?»), полные любопытных вопросов («А вы знаете, что древние жители Америки до прибытия испанцев использовали в качестве денег зерна какао?»); последним уроком – рисование и труд, где ребята проявляют свои художественные таланты, рисуя углем. И вот за пятнадцать минут до колокола Лали велит им собирать вещи.

– Но сеньо! – упрекает ее Паскуаль с озорным взглядом и беззубой улыбкой. – Вы забыли рассказать, какое у вас любимое животное!

Лали кивает, – и правда забыла! – и те, кто хочет услышать ответ, замолкают и ждут. Но сначала она с ними еще немного поиграет.

Она улыбается, притворяясь рассеянной.

– Скажите, сеньо!

Кое-кто нетерпеливо кричит: «Ну же!», пока Лали наконец не говорит:

– Хамелеон! Это мое любимое животное. А вы знаете, что хамелеоны умеют поворачивать глаза на триста шестьдесят градусов? А еще могут менять цвет, когда чувствуют опасность. Завтра я побольше вам о них расскажу, договорились?

Удивленные ребята кивают, а некоторым, похоже, даже хочется еще поговорить об этой интересной рептилии.

– Я однажды видел хамелеона в лесу! – кричит кто-то с задней парты.

Но больше они уже ничего не успевают обсудить. По школе разносится «динь-дон» школьного колокола, так похожее на звон церковных колоколов, и все смолкает, прежде чем школьники, как всегда под конец дня, ринутся к выходу.

– До завтра, ребята! Хорошего вам дня!

Многие, выходя из класса, разговаривают про хамелеонов.

– До завтра, сеньо!

В считаные секунды класс пустеет. Лали вздыхает, разглядывая покинутые парты.

Это напоминает затишье после бури. Она обходит помещение, подбирая с пола мусор: обломки грифелей, куски угля для рисования, бумажки, сложенные самолетиком.

«Завтра нужно будет сделать им внушение, сегодня не успела», – думает она.

Потом она идет к хозяйственному шкафу, берет метлу и совок, подметает полы. Наконец, наводит порядок в своем портфеле и выходит из класса, еще раз вздохнув. Она устала, вымоталась, но довольна тем, что сделала за день.

– Это вы новая учительница? – слышит она у себя за спиной.

Она поворачивается. У дверей стоит незнакомая женщина, а с ней один из учеников, Хосе.

Лали заставляет себя улыбнуться и отвечает:

– Да, это я, меня зовут Лали. А вы, наверное, мать этого сорванца. – Она глядит на мальчика и насмешливо подмигивает ему.

Но лицо матери остается бесстрастным, как у мраморной статуи. Она в трауре, волосы собраны в пучок; вероятно, ей за сорок, но выглядит она намного старше.

– Да, это мой младший. Меня зовут Пури. Но я хотела поговорить с вами не о нем, сеньорита. А о том, что меня очень беспокоит.

Они смотрят друг другу в глаза.

Несколько воробьев играют в догонялки на деревьях на площади, так же как играли во дворе ребята в девять утра.

– Конечно, слушаю вас.

Воробьи налетались, уселись все вместе на одном дереве и зачирикали во все горло, как будто прося друг у друга пощады.

– Я хотела спросить, намерены ли вы восстановить в классе самое святое. Самое святое, что только есть, сеньорита.

Лали удивленно поднимает брови.

– Самое святое?

Женщина фыркает.

– Разумеется. Я о Господе нашем Иисусе, как вы понимаете.

Лали колеблется.

– Я вас не понимаю, сеньора. При чем тут Иисус?

После этих слов Пури делает шаг к ней.

– Потому что эта наглая училка, эта Хуана, как только заявилась к нам в деревню, бессовестно убрала распятие из класса моего ребенка. Мол, министерство народного образования так велело. И если бы только это! С тех пор как приехала, она только и делает, что внушает детям всякий вздор. Якобы у женщин и мужчин должны быть одинаковые права, якобы мальчикам можно учиться шить, а девочкам – работать инструментами, якобы образование должно быть светским и все тому подобное. Светским, ха! Да где это видано? – Она иронически хмыкает.

Несколько секунд Лали молчит. Ей хорошо известно, что религиозный вопрос вызвал немало разногласий в испанских школах, особенно в сельских. В Нормальной школе их об этом предупреждали.

«Лучше всего не вступать в конфликт. Силой здесь ничего не добиться. Старайтесь мирно разрешать ситуацию. Убеждать словами», – говорила Агустина.

Лали старается говорить примирительным тоном.

– Поймите, Пури, теперь закон…

Но женщина перебивает ее и хватает за локоть.

– Вот только не надо об этом, сеньорита. У нас тут один закон – закон Христа Господа.

Она замолкает, как будто, помянув имя Господне, нужно обязательно сопроводить его почтительной тишиной. Лали растеряна, она не знает, что сказать и как поступить, даже какое выражение придать лицу. Единственное, чего она хочет, – распрощаться с этой женщиной и оказаться в доме доньи Паки.

– Прошу прощения, сеньора, но меня ждут к обеду… – оправдывается она, поворачиваясь в сторону одной из улочек, отходящих от площади.

Но Пури настойчиво допытывается, будто на допросе:

– Вы христианка?

Христианка?

Они снова встречаются взглядами.

– Что?

Воробьи опять чирикают.

– Вы в Бога верите, сеньорита?

Лали вдруг вспоминает школу.

Ей десять лет. Сестра Пакита, улыбаясь, напевает гимн своим сопрано. Стоит майское утро, лучи солнца падают сквозь решетчатые окна капеллы, как на картинах с явлением святых.

– Я училась в католической школе, сеньора, – отвечает она сейчас, и тот гимн готов сорваться у нее с уст, хотя это было так давно и так далеко. – Меня наставляли в вере.

Некоторые ее одноклассницы щекочут друг друга под прикрытием скамеек для молитвы, но Лали не отвлекается от пения, она послушно, дисциплинированно славит Господа голоском, сладким, как горшочек меда.

– Тогда будьте любезны… – говорит Пури, которую ответ Лали, похоже, немного успокоил. – Ради монахинь, которые вас учили, поступите как подобает, верните распятие на стену. А если эта его выбросила, скажите мне, я принесу новое.

Лали смотрит на Хосе, который ждет рядом с ними, не говоря ни слова.

– Или вы думаете, что эта упала случайно? – продолжает мать, снова нахмурившись. – Я вот уверена, что на то была чья-то воля. Божья ли, человеческая ли, но была. Сделайте мне одолжение. Вы вроде бы славная девушка. Не надо вам, чтобы с вами случилось то же, что с этой.