В доме у доньи Паки не играет классическая музыка, зато пахнет кексом, испеченным к приезду гостей. Когда прибывает процессия, которую возглавляет алькальд Кандидо и замыкает отец новой учительницы, в домике из необожженного кирпича с соломенной крышей еще пахнет лимоном и натопленной дровяной печью.

– Донья Паки?

Стук в дверь отдается гулким эхом в вечерней тишине.

– Вы дома?

Донья Паки ждала их часом раньше, но они задержались у Хуаны: та, несмотря на гипс, повела севильянку осматривать школу.

– Это Кандидо, донья Паки. Открывайте.

Над ними оранжевое небо, в котором солнце, прикрывшись ватой облаков, как будто вознамерилось поиграть в прятки.

Тяжелая деревянная дверь без замка открывается перед ними.

– Простите, что задержались, – извиняется с порога алькальд. – Позвольте представить вам Эулалию, учительницу на замену.

Лали обменивается с хозяйкой поцелуями в обе щеки.

– Очень рада, милая.

Это невысокая женщина с морщинистым лицом и седыми волосами. Казалось бы, у нее должен быть полон дом детей и резвящихся внуков. Но это не так.

– Донья Паки овдовела год назад, а детей у них не родилось, – объяснил Кандидо Лали и ее отцу по дороге. – Поэтому она сдает свободные комнаты тем, кто приезжает в деревню, да и ей самой так повеселее.

Лали кивает. Ей сразу становится очень жалко эту женщину.

– Проходите в гостиную, я там кое-что приготовила перекусить.

Такую же жалость она чувствует теперь, видя, как хозяйка расстаралась, чтобы угостить новую жиличку: орчата[7], засахаренные орехи, большая латунная кастрюля горячего шоколада и, на почетном месте посреди стола, будто кубок победителя, лимонный кекс.

– Не стоило так утруждаться!

Она думает о том, как бы любили эту женщину дети и внуки, которых у нее никогда не было, и как жаль, что никто не перебивал себе аппетит ее кексами.

– Да какое ж тут утруждение, просто хотела вас угостить, – отмахивается хозяйка с неровной улыбкой, в которой не хватает нескольких зубов.

Лали улыбается в ответ; ей приятно, что хозяйка приложила такие усилия, чтобы ее хорошо принять. Она садится и, хотя ей нестерпимо хочется попробовать все, что стоит на столе (она ничего не ела с тех пор, как они выехали со станции в Хересе), ждет, пока инициативу проявит отец или Кандидо.

Это она твердо усвоила с самого детства.

«За столом сеньорита никогда не приступает к еде первой и не заканчивает последней».

Начало полднику кладет Кандидо. Он набирает себе горсть засахаренных орешков, и вскоре гости под внимательным взглядом доньи Паки пробуют угощение в безмятежном молчании, пока вдруг тишину не нарушают два удара в дверь.

Хозяйка встает и торопливо открывает.

– Кто там?

За дверью Хосе Луис, возница, который доставил Лали с отцом в деревню. За ее отцом он теперь и приехал, как договаривался с алькальдом.

– Дон Хосе, поезжайте, пока не стемнело, – торопит его Кандидо.

Тот кивает. Поднимается и поворачивается к дочери с плохо скрываемым волнением. Дочь тоже вскакивает, невольно вскрикивает: «Ой, папа!», бросается ему на шею, и они крепко обнимаются.

– Пиши нам, милая, – просит Хосе.

Когда отец обнимал ее, под прикрытием его крепких рук и широкой, как и полагается охраннику, спины Лали всегда чувствовала себя в безопасности.

– Обязательно, папа. Каждую неделю.

В объятиях Хосе любой страх отступал.

Но теперь, как бы крепко она ни обнимала отца, страхи Лали – что она остается одна в полутора сотнях километров от дома, что впереди первый настоящий урок, а главное, что нужно будет не ударить в грязь лицом перед такой штатной учительницей, как Хуана, – эти страхи никуда не исчезают, как будто волшебная защита Хосе не действует в ее самостоятельной жизни.

Потому что именно это и значит повзрослеть, сказали ей однажды.

– Хорошо тебе добраться домой, папа. Поцелуй от меня маму и сестер.

Хосе целует дочь на прощанье, потом еще раз, от имени матери, звонко, в обе щеки, а Лали старается придать лицу спокойное выражение и утирает слезы в уголках глаз.

– До свидания, Лали!

Она не хочет показаться слишком взволнованной прощанием, зная, что надо привыкать к встречам и расставаниям, к дорогам, к сельским школам, пока она не получит где-нибудь постоянное место учительницы.

– До скорого! – кричит она ему вслед, не в силах представить, когда наступит это «скоро», через сколько дней или недель.

С ловкостью, необычной для пятидесятилетнего, Хосе забирается в повозку и машет рукой на прощание, возница дергает поводья, и лошадь начинает идти шагом.

Отец скрывается за поворотом. После его отъезда и Кандидо начинает собираться. Он подходит к Лали, которая так и стоит у дверей.

– Что ж, сеньорита, и мне пора. Если что-то понадобится, не стесняйтесь, обращайтесь, хорошо? Я днем обычно либо в городском совете, либо в таверне у Рубио.

Он аккуратно натягивает мягкую шляпу на седую шевелюру.

– Конечно, не беспокойтесь.

Алькальд на несколько секунд прикладывает руку к полям шляпы, прощается с женщинами, а потом выходит на крыльцо и удаляется вниз по улице. Донья Паки берет Лали под локоть.

– Пойдем, голубушка, провожу тебя в комнату, – говорит она.

Лали кивает и возвращается к обеденному столу за своими вещами, которые Хосе прислонил к ножке стола.

– Она небольшая, но тебе там будет уютно, я уверена.

Подхватив чемодан, Лали следует за хозяйкой в узкий коридор, ведущий к спальням. Его освещают свечи, горящие на маленьком алтаре.

– Тут моя спальня, вот здесь уборная, а там твоя комната. – Донья Паки указывает на последнюю дверь в коридоре.

Лали осматривается и задерживает взгляд на алтаре около двери в хозяйскую спальню, на котором стоят длинные свечи в несколько рядов, открытки со святыми и фигурка Девы Марии с младенцем Иисусом на руках.

– Это Дева Долины, – поясняет донья Паки, указывая на статуэтку. – Святая покровительница нашей деревни.

Лали кивает. Алтарь напоминает ей тот, что стоит дома у ее бабушки по отцу, Исидоры, которая живет в районе Макарена. У Мерседес, ее матери, алтарь поскромнее, не такой нарядный, но там тоже стоит Дева Мария, и мать молится ей каждый день.

Старинный простой ритуал – как связующая нить, соединяющая столько жизней.

– Не один десяток лет я ей молилась о том, чтобы она подарила мне такую девочку, как ты, – говорит донья Паки, освещенная длинными свечами. – И надо же как вышло: она мне ее привела жиличкой.

«Хоть бы у тебя ноги не дрожали. И голос, Лали, ради всего святого».

– Доброе утро, сеньорита. Это вы учительница на замену, верно?

Утром прохладно, и свист холодного ветра из долины как будто нашептывает ей истории. Хотя за вчерашний день Лали очень устала после долгой дороги, она едва смогла уснуть на соломенном тюфяке в доме доньи Паки: от волнения ее трясло, будто в тропической лихорадке.

– Э, д-да, сеньор. Меня зовут Эулалия, приятно познакомиться.

Лали протягивает ему руку для крепкого и уверенного рукопожатия. Руку, которую она за несколько секунд до встречи с его ладонью, жесткой, шершавой и мозолистой, незаметно вытерла о спинку блузки, чтобы пот не выдал ее волнения.

– Ну, добро пожаловать! Я Марсиаль, школьный сторож.

Марсиаль ждет учительницу у входа в школу, посреди толпы учеников. Гомон детских голосов Лали услышала еще от дома доньи Паки, когда вышла оттуда за пятнадцать минут до девяти утра – времени начала занятий.

– Спасибо, очень рада, Марсиаль.

Он быстро окидывает ее взглядом. Лали самым подробным образом продумала и распланировала свой гардероб, как только начала готовиться к отъезду в деревню; он своего рода произведение искусства, в котором ни одна деталь не оставлена на волю случая.

Перед маленьким зеркалом в уборной в доме доньи Паки Лали нарядилась в длинное синее платье с набивным рисунком, завязала бант на воротнике, надела новые мокасины с пряжками, волосы собрала в низкий пучок, а в уши вдела сережки с маленькими жемчужинками. Под конец подрумянила свои розовые щечки – совсем чуть-чуть, чтобы не подумали дурного.

Она посмотрелась в зеркало и улыбнулась сама себе. Да, она выглядела как настоящая учительница.

– Алькальд, наверное, уже показал вам школу, да? – спрашивает сторож.

Лали кивает, по-прежнему глядя на детей. Одна группка с ее приходом прервала свои игры, у них на лицах ясно читается вопрос: «Это что, новая учительница?», а вот другие не отвлеклись от догонялок и чехарды, как будто для них нет ничего и никого важнее, чем эти утренние забавы – глоток детской свободы.

– Да. То есть, мне ее показала сеньорита Хуана, когда я к ней заходила, – отвечает Лали, уставившись на кустистые усы сторожа. – Учительница ведь должна была ввести меня в курс всех деталей.

Об этом они с Хуаной и разговаривали вчера после того, как было покончено с официальными делами. Детали звались Педрито, Хосе, Рамон, Паскуаль и так далее, и штатная учительница обо всех рассказала Лали.

– Педрито – ужасный подлиза, все время будет выпрашивать у тебя поблажки, сама понимаешь, – объясняла ей Хуана под звуки граммофона, пока они сидели у нее в гостиной.

А Лали только кивала.

– Паскуаль – умница, все схватывает на лету, – продолжала Хуана, а Лали жалела, что у нее нет под рукой записной книжки, чтобы конспектировать, потому что на свои записи мелким почерком она полагается порой больше, чем на собственную память.

– А вот с бедняжкой Хосе будь терпеливой, хорошо?

И так они поговорили о каждом из почти тридцати учеников: ребята разного возраста, кто грамотный, кто едва читает по слогам, кто пропускает бо́льшую часть уроков, а кто сидит за партой каждый день, как будто от этого зависит вся его жизнь.

– Сеньорита Хуана вообще очень хорошая учительница, – говорит ей сторож, почесывая почти лысую макушку левой рукой. – Но до чего же упрямая, Господи прости! Ну вот чего она полезла красить стену сама, даже меня не попросила? – Он указывает на границу между старой и свежей краской на середине высоты фасада, отмечающую, где Хуана упала с лестницы. – Я ей говорил: Хуана, сами посудите, разве это учительское дело? А она: мол, если школа стоит некрасивая, то и дети ходят сюда без радости. Ну не глупость ли? Вы на них посмотрите, на этих пацанят: какое им дело, красота в школе или свинарник?

Он смотрит на Лали, ожидая, что она с ним согласится, но учительница знает, что от того, как она сейчас ответит, будет зависеть, какое впечатление сложится о ней у сторожа.

Несколько секунд она молчит, глядя на детей.

– Знаете, Марсиаль, а на педагогическом факультете нам, преподавателям, объясняли, что приятная обстановка способствует обучению, – отвечает она наконец, довольная тем, что нашла подходящие слова.

Слова, которые вполне могла бы произнести Агустина, ее преподавательница из Нормальной школы. Но сторож, так и оставшийся при своем убеждении, ехидно усмехается, демонстрируя ровные желтые зубы:

– Тьфу, вас, учительниц, пойди разбери!

Лали пожимает плечами и улыбается в ответ смеющемуся сторожу. Она даже не знает, что еще могла бы ему сказать, кроме как повторить: что бы он ни думал, а она прекрасно понимает, что делает, и Хуана тоже.

Повисает неловкое молчание, пока вдруг Лали не слышит голос за спиной.

Тоненький голос.

– Извините…

Лали поворачивается. Перед ней стоят трое ребят.

– Это вы учительница на замену? – спрашивает один из них.

И она отвечает с самой широкой улыбкой:

– Да, сокровище, это я.

Дети смотрят на нее так, словно перед ними один из волхвов, приносящих дары.

– Вот здорово! – радуются они, и у Лали по всему телу бегут мурашки, как будто это волнение рвется наружу.