Она замечает шум ветра из долины, влажного, солоноватого, который приносит с собой извилистый ручей Сотильо, делящий деревню пополам. Она замечает разговоры и пение из открытых дверей и окон, украшенных цветочными горшками, голоса людей, которые собираются перед домами поболтать и отдохнуть от забот страдной поры. Она замечает запахи с кухонь и твердость мостовой, которая вдруг становится на дыбы, как будто деревня хочет вскарабкаться на гору.

Лали рассчитывает, что еще привыкнет, но пока у нее ломит ноги.

Она замечает множество деталей, потому что сейчас прогулка по этим улочкам похожа на приключение в далекой стране из какого-нибудь романа.

Лали направляется в таверну Рубио, где договорилась пообедать с Хуаной.

– Добрый вечер, сеньорита Лали, – слышит она.

Она предполагает, что это мать кого-то из ребят, судя по естественности, с которой та произнесла ее имя, «сеньорита Лали», как будто они знакомы всю жизнь. Женщина в траурном платье, с волосами, собранными в низкий пучок, машет ей рукой и улыбается, демонстрируя пустоту на месте одного из резцов. Лали улыбается ей в ответ.

– Хорошего вам вечера!

До вчерашнего разговора с матерью Хосе доньей Пури, который она никак не может выкинуть из головы, севильянка видела от новых соседей только доброжелательность. И все же она постоянно чувствует, что за ней наблюдают, когда она идет по улице, смотрят из-за тюлевых занавесок, плетеных жалюзи или с крыльца, как будто она еще долго не перестанет быть тут чужой.

Ее об этом предупреждали в Нормальной школе.

– Тем из вас, кого распределят в сельские школы, важно знать, что иногда местные жители будут смотреть на вас с недоверием. Из-за того, что вы женщины; из-за того, что вы одеваетесь по-городскому; из-за того, что вы получили образование, – по сути, из-за того, что вы знаете и умеете многое из того, что до недавнего времени сельские жители Испании считали подобающим только мужчине.

Когда Агустина договорила, Лали и некоторые ее однокурсницы стали переглядываться, гадая, неужели их наряды – летние платья, открывающие лодыжки и чуть ли не колени, – вызовут такие проблемы, как говорит преподавательница.

– Да не может быть все так серьезно! – воскликнула Лали тогда.

А теперь она это знает на своем опыте. Лали постоянно замечает на себе взгляды деревенских жителей: они как будто рассматривают каждый сантиметр ее одежды, ее голых икр, открытой шеи под пучком волос или шляпкой, особенно когда она весело смеется и у нее появляется ямочка на левой щеке.

Именно такие взгляды она чувствует на себе – косые, исподлобья, прищуренные взгляды мужчин и немногочисленных женщин, – когда входит в таверну Рубио, где договорилась встретиться с деревенской учительницей в три часа дня.

– Лали, я тут! – слышит она среди толпы.

Она видит, как Хуана машет ей рукой из-за столика в глубине зала.

Лали машет в ответ и пробирается к ней между деревянными столами с плетеными стульями, где завсегдатаи судачат или играют в карты.

И снова чувствует на себе взгляды.

– Привет!

Она улыбается Хуане. Та поднимается, опираясь на руку мужчины, который стоит рядом. Лали не знает его в лицо, но уже догадывается, кто это.

– Лали, познакомься, это Сальвадор, мой товарищ.

Лали собирается было с ним расцеловаться, но он протягивает для приветствия руку. Она уже поняла, что революционеры предпочитают здороваться с женщинами по-товарищески.

Потом она смотрит на них двоих, не скрывая удивления.

– Товарищ по работе? – переспрашивает она. – Ты тоже учитель?

Сальвадор смеется.

– Нет, Лали. Я адвокат.

– Я имела в виду, что он мой жених, Лали, – поясняет Хуана. – Но, сама понимаешь, «жених» звучит так старомодно, правда?

Лали кивает – теперь ей понятно. Однокурсницы из Нормальной школы тоже не говорили о женихах, в отличие от ее сестры Кармины, которая только об этом и твердила: какой у нее будет жених и за кого она выйдет замуж.

Ей трудно представить, что у Хуаны может быть жених. Хотя, пожалуй, не так уж трудно, пусть он и назван «товарищем».

– Как ваши дела, сеньорита? – спрашивает Сальвадор. – Привыкаете к деревенской жизни?

Она снова кивает, нервно хихикнув. Сальвадор такой высокий, что рядом с маленькой Лали кажется великаном. Чтобы заглянуть ему в лицо – густые волосы, изящные черты, пушистые усы, – ей приходится задирать голову так же, как когда она смотрит на отца, в которого, к своему сожалению, совсем не пошла ростом.

Они садятся, и Сальвадор машет трактирщику, чтобы тот подошел принять заказ. Лали краем глаза его разглядывает. По отутюженной рубашке, прямой осанке и красивой речи понятно, что это образованный и аккуратный молодой человек. Мать с обычной иронией сказала бы ей: «Эх, а ты-то что себе не найдешь такого красавчика?»

– Сальвадор сегодня приехал вести урок в школе для взрослых, которую мы устраиваем для местных жителей, – сообщила Хуана, уложив ногу в гипсе на один из пустых стульев. – Я ведь тебе еще не рассказывала?

Лали качает головой.

– А как это? – с интересом спрашивает она.

Гул голосов в таверне усиливается – похоже, кто-то из мужчин за столом в середине зала отпустил шуточку, и завсегдатаи разразились хохотом. Сальвадору приходится повысить голос, чтобы ответить Лали.

– Когда Хуану направили на работу в эту деревню, мы организовали маленькую школу, чтобы помочь и родителям учеников освоить то, без чего не обойтись в современном мире: грамоту, трудовое право, новые законы…

– Но не только это, – подхватывает Хуана. – Я уже с месяц провожу занятия для женщин, рассказываю о гигиене и интимной жизни. Представляешь, Лали, кое-кто до сих пор считает, что во время месячных нельзя принимать душ и мыть голову! Как будто это какое-то позорное клеймо, из-за которого нужно прятаться от людей. Некоторые даже из дома не выходят!

Лали кивает и хмыкает, вдруг вспомнив о своей бабушке Исидоре, которая всегда прислушивалась к мнению и советам самых отъявленных ханжей в квартале.

– Бабушка мне однажды сказала, – вставляет Лали, подняв указательный палец, – что когда у тебя эти дни, нельзя входить в бодегу[9] или даже трогать сосуд, в котором содержится вино, потому что из-за нечистой женщины вино превратится в уксус. Мне запомнилось это характерное слово, «нечистая». Почему это я нечистая, если я в этом не виновата?

– Можешь себе представить, Лали, – продолжает Сальвадор, сделав глоток вина из стакана, который стоит перед ним на столе, – насколько нуждаются в помощи взрослые жители таких деревень, как эта. Сколько бы сил государство ни вкладывало в образование детей, это не имеет смысла, если не стараться просветить и их родителей.

Лали снова кивает. Вдруг у стола останавливается Рубио – пузатый мужчина с седой шевелюрой, которая когда-то, видимо, была светлой, – и интересуется, что они будут есть. «Закажи эстофадо[10], оно очень вкусное», – предлагает кордовская учительница, и Лали кивает, решив последовать ее совету. Сальвадор и Хуана просят «как обычно», и трактирщик возвращается за стойку, бормоча заказ, чтобы ничего не забыть.

– Ой, совсем запамятовала! – спохватывается Хуана и наклоняется за портфелем, который поставила у ножки стола. – Тут бумаги, которые я тебе обещала: мои учебные программы и педагогические дневники. Только береги! – предупреждает она с улыбкой. – Тут вся моя суть как учителя.

Лали забирает портфель и кладет его на колени.

– Спасибо, Хуана!

Ей не терпится вернуться домой и познакомиться с его содержимым. Насколько она успела узнать свою предшественницу, та наверняка применяет на практике многие из педагогических новаций, которые Республика унаследовала от Свободного института образования и от движения «Новая школа». Все то, о чем с такой страстью рассказывали преподаватели в Нормальной школе: активные методики, обучение через открытие, эксперименты в классе…

Тут трактирщик подходит к столу, удерживая три тарелки. Хуана радостно и звонко восклицает: «Какая вкуснота!» – и все трое спешат воткнуть вилки в тушеное мясо, будто не ели несколько дней.

– Готовит тут Гертрудис, жена Рубио, – объясняет Хуана, подув на горячий кусок. – Их сын ходил в школу до одиннадцати лет, а потом отец отправил его на кухню, поваренком. Я уговаривала его повременить еще хотя бы год, чтобы мальчик окончил школу, но Рубио заявил, что ему в таверне не хватает рук, а тратиться на наемного работника он не намерен.

Учительница замолкает, и с ее пухлых губ срывается вздох.

– Надо же! – изумляется севильянка.

– Вот видишь, с чем нам приходится иметь дело. Поэтому так важна школа для взрослых. Очень уж твердолобый тут народ.

Лали вспоминает донью Пури и вчерашний разговор о распятии, которое Хуана убрала из классной комнаты.

– Так что, хочешь зайти посмотреть? – предлагает наконец Сальвадор.

Уроки для взрослых проходят в двух пустых классах школы. Сначала, как Хуана рассказала Лали, их посещали всего четыре-пять женщин, наиболее симпатизирующих новой учительнице и безумным идеям, которые она привезла. Постепенно учениц становилось больше, а когда Сальвадор тоже начал вести занятия, появились и мужчины.

Но, конечно, Хуане пришлось преодолевать первоначальное сопротивление большей части деревенских жителей.

– Учить взрослых? – переспросил алькальд, которому эта затея показалась сомнительной. – При всем моем уважении, Хуана, зачем это вам? У женщин и так довольно забот по дому и с животными. А у мужчин – на полях.

Но Хуана никогда не была из тех, кто сразу сдается.

– Позвольте заметить, Кандидо, вы же как истинный республиканец должны понимать, что просвещение населения должно быть одним из приоритетов местной власти. Я просто хочу раз в неделю встречаться кое с кем из жителей. Иногда ко мне приходят женщины с такими вопросами, которые, как мне кажется, лучше разбирать сразу группой. Если мои знания и навыки полезны, не стоит ограничиваться только детьми, вы согласны?

Все это Хуана рассказала Лали, пока слушательницы постепенно собирались; в итоге она убедила алькальда Кандидо, человека простого, но с благими намерениями, разрешить ей устроить вечернюю школу.

– Как себя чувствуешь, Хуана? Как твоя нога? – спрашивает одна из женщин.

Хуана, опираясь на костыль, фыркает и беззаботно улыбается, показывая, что ее травма не стоит беспокойства: «А, да все в порядке!» Она представляет Лали женщинам и говорит, что та ее замещает, пока нога не заживет. «Лали, Мерчи», – и севильянка пользуется возможностью укрепить связи с матерями учеников, как рекомендовали в Нормальной школе. «Знакомься, Лали, это Конча».

Постепенно женщины заполняют класс, занимая стулья, поставленные полукругом. Лали доброжелательно им улыбается, подходит по-революционному поздороваться за руку, перебрасывается парой слов с теми, чьих детей знает: «Кстати, Педрито такой молодец! Очень вежливый мальчик!»

Из коридора слышатся голоса мужчин, которые идут на свой урок. Лали смотрит, как Сальвадор интеллигентно приветствует их у двери класса.

Она наблюдает за ним, пока Хуана не обращается к женщинам.

– Ну что, думаю, можем начинать, сеньоры? – говорит она, усевшись за учительский стол и уложив загипсованную ногу на стул.

Женщины кивают. Лали садится на один из свободных стульев. Она хочет научиться от Хуаны как можно большему, впитать ее знания, словно губка, брошенная в воду.

– Сегодня наша тема – беременность, сеньоры. Некоторые из вас просили поговорить об этом, потому что у нас радостная новость – Хосефина и Исабель в положении, так?

Хуана указывает на двух молодых женщин, сидящих с краю группы. Они краснеют, когда на них обращаются взгляды, потому что не привыкли быть в центре внимания. Кто-то хлопает, кто-то свистит. Лали смотрит на них. На вид они едва ли старше ее самой.

– Первый миф, который мне хотелось бы развенчать. Итак, скажите мне, можно ли иметь супружеские отношения во время беременности?

Вопрос Хуаны некоторые встречают удивленными возгласами. Другие смущенно опускают глаза.

Лали становится немного неловко.

– Итак, сначала дам вам время обсудить это самостоятельно, хорошо? – говорит учительница и ждет, пока ее взрослые ученицы не начнут беседовать между собой.

Севильянка встает со своего места с краю и идет к Хуане, пока женщины, увлеченные вопросом, спешат обменяться мнениями.

– Ну, что скажешь, Лали? – спрашивает Хуана с довольным видом, опершись локтями на стол. – Смотри, как оживленно они беседуют. До сих пор секс был для них запретной темой, у них не было возможности говорить об этом друг с другом, в отличие от мужчин, которые часто обсуждают такие вещи между собой. С помощью этих занятий я намерена разрушить многие табу, как видишь.

Лали кивает. Она понимает, что ей как сельской учительнице тоже иногда придется беседовать на эти темы, преодолевая суеверия или старые религиозные убеждения.

– То, что ты делаешь, замечательно, Хуана, – говорит она, глядя на слушательниц. – Только я не понимаю, почему сюда не приходят все женщины деревни. Или по крайней мере все матери учеников.

Она задумалась об этом, потому что ей вдруг бросилось в глаза отсутствие доньи Пури и еще кое-кого из матерей, которых она уже видела перед занятиями или после уроков.

Почему же их нет?

– Некоторые считают, что вот эти занятия для женщин выходят за рамки моих обязанностей. Что от меня требуется только учить детей. И я не раз слышала критику от некоторых родителей, от гражданской гвардии и даже от приходского священника.

Лали все продолжает думать о матери Хосе.

– Например, от доньи Пури? – негромко спрашивает она у Хуаны.

Одна из женщин, Конча, смеется в ответ на саркастичное замечание Мерчи, которая, кажется, упомянула половой член мужа.

– Да, донья Пури в их числе. И Петронела, мать Роке – одного из тех ребят, которые сидят на последних партах с вызывающим видом.

Лали припоминает.

– Да, знаю его, – говорит она, вспомнив высокого парня, который, кажется, ничего не хочет делать на уроках, какие бы задания она ни давала.

Хуана снова смотрит на нее и говорит, понизив голос:

– Постарайся поладить с ними со всеми, потому что твои педагогические успехи во многом будут зависеть от того, как ты ведешь себя с людьми, которые не разделяют наши взгляды на образование. Понимаешь?

Лали кивает. Она почти готова рассказать Хуане о том, что случилось вчера после уроков, но решает промолчать. Вскоре Хуана призывает к тишине и выделяет ключевые идеи для ответа на вопрос, заданный в начале урока. Наконец она подытоживает:

– Видите? Нет никаких научных подтверждений тому, что нельзя иметь половые отношения во время беременности. – И она взглядывает на Хосефину и Исабель с озорной улыбкой.

Женщины снова смеются. Одна из них, Альфонсина, отпускает непристойную шуточку, и хохот с новой силой прокатывается по классу, полному женщин, пока за окном опускается вечер.

– Теперь вы знаете, девочки: сегодня ночью можете удивить своих мужей и сказать, чтобы вас как следует помяли!

Так проходит все занятие: примеры, научные доказательства, которые женщины принимают как заповеди с горы Синай, и личные истории – к изумлению Лали, женщины весьма охотно ими делятся.

– На этом сегодняшний урок окончен, сеньоры.

Хуана дает задание к следующему занятию: подумать о родах и грудном вскармливании. Слушательницы встают, но тут Лали показывает, что хочет взять слово, и обращается к ним громким учительским голосом.

– Сеньоры, я кое о чем хотела вас попросить, – говорит она, сдерживая легкую дрожь подбородка. – Как вы знаете, с Хуаной произошел несчастный случай, когда она красила фасад школы. А мне не хотелось бы, чтобы школа так и осталась наполовину недокрашенной. Не мог бы кто-нибудь из вас помочь мне довести это дело до конца?

После секундных колебаний некоторые женщины кивают.

– Я помогу!

Хуана удивленно смотрит из-за учительского стола.

– И я тоже!

Она еще не знала, как Лали умеет проявлять инициативу.