В доме звучит граммофон. На полках много книг. Кто-то однажды сказал Лали: когда видишь, как человек при тебе читает книгу, сама книга рассказывает, кто он такой.

– Здравствуйте! – говорит Хуана.

Лали вдруг вспоминает эти слова, глядя на книгу Елены Фортун из серии о приключениях маленькой Селии[6], – учительница держит ее так, чтобы не потерять страницу, которую читала, словно проявляя к роману почтение в духе алькальда.

– Эулалия, это Хуана, штатная учительница нашей школы.

Они улыбаются друг другу. Хуана откладывает книжку на столик в прихожей и тянется расцеловаться с Лали, а та вместо этого протягивает для приветствия руку. Растерявшись на мгновение, обе затем невинно смеются и все-таки обмениваются поцелуями в щеку.

– Рада познакомиться, Хуана.

От Хуаны пахнет лавандой и корицей, у нее кордовское произношение, с открытыми гласными на конце слов.

– Взаимно, Эулалия. Давай на «ты»?

Пока она здоровается с Хосе, обмениваясь поцелуями в щеку (на этот раз обходится без путаницы), Лали рассматривает учительницу. Хуана чуть постарше ее, наверное, ей двадцать с небольшим. Гладкие черные волосы, яркое цветастое платье, глубокий взгляд, доброжелательная улыбка.

Правая нога у нее по колено в гипсе.

– Ох, да что же вы в дверях стоите, проходите! – Балансируя на здоровой ноге, она отступает от порога и впускает гостей. – Налить вам чего-нибудь? Вы наверняка устали с дороги.

Подхватив костыль, свободной рукой Хуана указывает в сторону гостиной. Места немного, но учительница со вкусом обставила свое маленькое жилье так, что оно походит на городскую квартиру. Несколько расписных стульев с плетеными сиденьями за обеденным столом. У окна, выходящего во двор, стоит тумбочка с граммофоном, из которого звучит «Ария» Баха. Маленький кухонный уголок. И книги – много книжных полок, а еще цветы в горшках, портреты и семейные фотографии в рамках.

– Как у тебя красиво! – восхищается Лали, осматриваясь вокруг.

Она всегда мечтала о чем-то подобном, о собственном пространстве, которое могла бы украсить по своему вкусу, вылепить, как из глины, заполнить красивыми вещами и книгами – дома она до сих пор делит маленькую комнатку с сестрами: Карминой и Исабелитой.

– Спасибо. Места немного, зато уютно, правда? – говорит Хуана и, опираясь на костыль, мелкими шажками идет к обеденному столу.

Сквозь решетчатые ставни с геометрическим узором в дом заглядывает ласковое солнце.

Вдруг Лали чувствует, как что-то касается ее лодыжек. Она опускает взгляд.

Это здешний библиотекарь.

– Лукас, не лезь к гостям.

Серый котик с двумя забавными пятнышками на спине, мурлыча, вьется вокруг ног девушки.

– Ох, ну что за кот. Иди, не приставай!

Лали машет, «все в порядке», и наклоняется погладить кота. Тот выгибает спину, как волна на отливе.

– Это кто тут такой ласковый, а? – говорит Лали, почесывая его под подбородком.

Потом по приглашению Хуаны они рассаживаются на плетеных стульях. Сперва Лали, потом Хосе, поставив на пол вещи дочери, и, наконец, Кандидо, который поначалу отнекивается, мол, не хочет навязываться, но по настоянию учительницы все-таки садится за стол.

– Вы нисколько не навязываетесь, алькальд. Буду только рада.

Хуана направляется в кухонный уголок за керамическим кувшином, который стоит с краю, на маленьком столике. Потом разливает воду по стаканам с ловкостью виночерпия, тонкой ровной струйкой. Лали вызывается помочь и подносит стаканы мужчинам – те остались за столом, вдруг разговорившись о погоде в горах.

– Большое спасибо!

Все ненадолго замолкают, наслаждаясь удивительно холодной водой.

– Как твое здоровье? – спрашивает Лали учительницу, указывая на ногу в гипсе.

Хуана усмехается, отмахиваясь:

– Ты про ногу? Да было бы о чем говорить! Вообще-то я уже пошла на поправку. – Она улыбается и приподнимает правую ногу. – Уже получается понемногу ходить. Но доктор говорит, надо еще несколько недель отлежаться, чтобы все окончательно восстановилось. А я ему: несколько недель? Доктор, я же с ума сойду за столько времени в четырех стенах! Еще и уроков не вести! Можешь себе представить, Эулалия. Я, как любая учительница, не могу без дела.

Лали кивает с пониманием.

– Ох, сочувствую!

Но Хуана строит насмешливую гримасу.

– Да ну тебя! Не переживай ты так. Нет же худа без добра: теперь у моих ребят будешь ты. Я уверена, ты прекрасная учительница.

Прекрасная учительница. Сколько себя помнит, Лали всегда хотела стать учительницей, и ей кажется, эта мечта сопровождала ее, как ангелы-хранители, которых все время поминает бабушка: «Да сбережет тебя твой ангел-хранитель, Лали». В детстве, с тех пор как научилась сама вставать на ножки, Лали больше всего любила играть с куклами в школу: сажала их в ряд и рассказывала им сказки или объясняла уроки.

Пока не родилась Исабелита – младшая сестренка беспрекословно стала ее первой настоящей ученицей.

– Спасибо, уверена, что и я многому у них научусь, – спешит ответить Лали, вдруг зардевшись.

Она совсем не ожидала услышать похвалу: преподаватели в Нормальной школе предупреждали, что штатные учителя не всегда хорошо принимают своих заместителей. «Как будто боятся рядом с вами выглядеть хуже».

Но с Хуаной, похоже, этого не стоит опасаться: она и сама не так давно выпустилась, судя по книгам, которые Лали видит у нее на полках. Рядом с романами и рассказами Елены Фортун стоят учебники по педагогике и современные труды, которые упоминали и цитировали на занятиях преподаватели Лали.

Да, это библиотека человека, посвятившего себя преподаванию.

– Это твоя первая работа, Эулалия? – спрашивает хозяйка, гладя кота Лукаса, который устроился у нее на коленях.

– Да. Правда, я проходила практику в одной школе в Севилье, – отвечает Лали, глотнув воды из стакана. – Там получила первый опыт, а это мое первое назначение на работу после окончания учебы.

Практика в школе наконец заставила ее поверить: «Да, быть учительницей – именно то, чего ты хочешь».

Она вспоминает тех ребят и думает, что никогда не забудет, с каким искренним любопытством они ее слушали, какие игры она для них устраивала, как превращала скучные уроки в песни, как придумывала сказки, дав волю воображению, воспитанному чтением книг под апельсиновым деревом в соседском дворе.

– Как экзамены?

Лали фыркает.

– Ох, я несколько месяцев не выходила из дома, готовилась… но все сдала! Вот только постоянное направление на работу еще не получила. С направлениями вообще в последнее время стало трудно из-за всей этой политической неразберихи.

Хуана кивает и смотрит на нее с ласковой улыбкой, как будто вспоминая, что и сама еще недавно была в том же положении.

– Не волнуйся, все у тебя впереди. А пока сосредоточься на том, чтобы делать то, что в твоих силах, – советует она. – Первая работа запоминается на всю жизнь, Эулалия. И я тебя уверяю, что эту ты не забудешь. Ребята чудесные, вот увидишь.

Лали кивает и от волнения может выговорить только: «Спасибо!» На несколько секунд их с Хуаной глаза встречаются, а потом Лали отводит взгляд, покраснев, – ей иногда становится неловко смотреть собеседнику в глаза.

Хосе нарушает молчание.

– А вы где начинали работать, Хуана? – спрашивает отец Лали, который до этого сидел молча и барабанил пальцами по столу.

– О, моя первая работа? Такое не забывается. Я отучилась в Кордове, моем родном городе, а учительницей начинала работать в Пеньяррое – это тоже деревня в сьерре.

– Пеньярроя? – переспрашивает Кандидо. – Это деревня горняков, славные люди. Я знаком с тамошним алькальдом, он тоже социалист.

Хуана легонько наклоняет голову и повторяет себе под нос: «Славные люди». Потом тянется к полке по правую руку от себя, берет портсигар и аккуратно его открывает.

– Сигарету? – предлагает она гостям.

Лали единственная отказывается и просто молча наблюдает за этим ритуалом, который видела столько раз, но в исполнении одних только мужчин: зажечь спичку, поднести сигарету к губам, глубоко затянуться.

Она смотрит, как это делает Хуана, которая, как подобает хорошей хозяйке, прикуривает последней: сигарета лежит у нее на губе, словно свешиваясь с утеса, пока огненная слеза не касается обернутого в бумагу табачного столбика.

И мысленно слышит голос своей матери Мерседес: «Женщина курить не должна. Это пристало только мужчинам».

Она смотрит на нее, не отрываясь, как смотрела на тех девушек, которые курили у дверей Нормальной школы.

На тех, со стрижкой гарсон.

– Позволишь дать тебе совет насчет первой работы, Эулалия? – спрашивает Хуана, затянувшись сигаретой.

– Конечно, буду признательна.

Дым пляшет перед лицом учительницы, медленный, почти невесомый.

– Завтра, в свой первый день, будь сама собой. Не пытайся притвориться кем-то другим. Как любой учитель на своей первой работе, ты будешь во всем сомневаться и наделаешь ошибок. Я вот их наделала целую гору. Но дети всё поймут, если ты будешь с ними честна. Если ты к ним со всей душой и с открытым сердцем. С душой и сердцем, Эулалия.

Лали не знает, что на это ответить. У нее нет слов, ее охватило такое же волнение, с каким она слушала преподавателей, которые призывали: «трансформируем образование, начиная с парты каждого ученика». Анхель Льорка. Хуста Фрейре. Они тоже говорили о том, что в учеников нужно вкладывать душу. И упоминали об открытом сердце, как эта сельская учительница.

Две учительницы улыбаются друг другу. Замолкает граммофон, доигравший классическую мелодию, которая создавала в этом маленьком доме волшебную атмосферу венского салона.

– Кстати, можешь меня звать Лали. Так меня все зовут с детства, – добавляет она.

Ее стали называть Лали, потому что так выговаривала ее имя старшая сестра Кармина, когда была маленькой.

Кордовская учительница тихонько смеется.

– Лали? Мне очень нравится.