Алькала-дель-Валье (Кадис), май 1936 года

Поводья лошади танцуют и время от времени перекрещиваются в выдубленных солнцем руках возницы, покрытых трещинами, как старая древесина. Лали наблюдает за этими неожиданно изящными движениями: он словно дирижирует оркестром.

– Так уж тут живут, понимаете? – не оборачиваясь, объясняет он хриплым надтреснутым голосом, удивительно гармонирующим с его руками. – Без спешки.

Из пассажиров повозки только Хосе, отец Лали, слушает слова деревенского жителя, который по просьбе алькальда[3] встретил их на станции, чтобы довезти до деревни; обычные слова о сельской жизни или об урожае.

Слова, которые для Лали звучат так, будто взяты из романа о приключениях в далеком экзотическом краю.

– В городе-то все носятся, как куры с оторванной головой.

Но край на самом деле не такой уж далекий: деревня Алькала-дель-Валье в ста пятидесяти километрах от границы сьерры. От Севильи до Хереса поездом, а дальше – трястись в повозке мимо террасных полей, оливковых деревьев и вьющегося вдоль дороги винограда.

Это ее первое направление на работу – учительницей на замену.

– Стало быть, ваша дочка будет новой деревенской учительницей? – спрашивает возница, держа поводья с деликатностью Эрика Сати.

Только тут Лали, не отводившая взгляд от горизонта, поворачивается к нему, но отвечает отец.

– Верно, приятель. Учительница. Кто бы мог подумать?

Хосе улыбается сквозь усы такой же улыбкой, с какой несколько недель назад спустился в кабачок возле дома, чтобы всем рассказать, что дочь сдала квалификационные экзамены. Поздравления и радостные крики Лали слышала даже из окошка квартиры.

– Я буду ее заменять, – отвечает она решительно; пусть не думает, что она слабонервная или неопытная. – Насколько я знаю, со штатной учительницей произошел несчастный случай.

Возница кивает и снова смотрит на дорогу, выравнивая ход лошади резким окриком «хья!», который удивительным образом достигает желаемого эффекта. Тощая гнедая возвращается на дорогу, с которой было сошла, и колокольчики у нее на упряжи мелодично позвякивают.

На небе пылает жаркое весеннее солнце.

– Ну, надеюсь, вам повезет больше, чем ей, сеньорита.

Возница лениво окидывает Лали взглядом, щурится и поправляет соломенную шляпу.

Отец с дочерью озадаченно переглядываются.

– А что с ней случилось? – спрашивает отец, ухватившись за борт повозки, чтобы поудобнее устроиться на ящике из-под фруктов, который служит сиденьем.

– Что случилось? Да полезла стену красить и вроде как оступилась на лестнице.

Лали сдерживает возглас сожаления. Ей приходит на ум, что такое вполне могло бы произойти и с ней. Она не из тех, кто пугается высоты или побоится подвернуть юбку, чтобы повесить шторы, покрасить потолок или побелить стену.

– Не знаете, сильно ли она пострадала? – спрашивает она у возницы.

– Сильно ли? Не знаю. Но говорят, лодыжка у учительницы была все равно что спелая груша. – Он отпускает поводья и показывает руками, как будто держит невидимый мяч. – Знаете, вот так раздуло. Говорят, ногу сломала.

– Ох, бедная.

Конечно, Лали сочувствует учительнице, но вместе с тем эти три перекладины лестницы, это падение, которое произошло так вовремя, принесли ей первое направление на работу. И хотя она ни за что не пожелала бы коллеге такого несчастного случая, Лали, получив письмо, в котором ее просили немедленно выехать в Алькала-дель-Валье, не сдержалась, запрыгала от радости и бросилась обниматься с родными..

На горизонте вырисовываются очертания колокольни. А потом становится видно остальную деревню, приютившуюся в долине: беленные известью фасады, сияющие на солнце, яркие черепичные крыши, рощицы каких-то густолиственных деревьев.

Она улыбается. Столько времени она ждала своего первого назначения, и вот оно приближается со скоростью медленного и мерного шага тощей лошади.

– Дочка-то у вас совсем молоденькая, а? – спрашивает возница у Хосе и смотрит на него в ожидании согласия, пока девушка разглядывает пейзаж. – Съедят ее ребята, как пить дать.

Кажется, ему безразлично, что Лали может его услышать, как будто и так всем ясно, что невысокая юная девушка не удержит класс в руках, как держит поводья опытный возница, привычный к каменистым дорогам.

– Дочку мою съедят? Да она боевая, хоть по виду и не скажешь, – насмешливо отвечает Хосе.

И подмигивает Лали правым глазом, который у него косит. Он сейчас вспомнил то, что она много раз ему говорила: «Мы, женщины, вовсе не беззащитные, папа».

Лали впервые услышала об этом в Нормальной школе. Там девушки со стрижкой гарсон читали Вирджинию Вулф и спорили с преподавателями, упоминая незнакомые Лали имена: Эммелин Панкхёрст, Элла Янг, Мария Монтессори. А еще суфражистские лозунги, призывы совершить революцию в образовании, которые она слышала, прилежно конспектируя все подряд, насколько позволяла затекающая рука (и противная мозоль, натертая на среднем пальце). Она конспектировала так много и так торопливо, что иногда, перечитывая записанное дома, не могла понять некоторые слова.

– Папа, а ты случайно не знаешь, как должно быть: Элизабет Холломэй или Холлоуэй?

Она не спрашивала у матери, Мерседес, потому что та не умела ни читать, ни писать.

– Наверное, Холлоуэй, сокровище мое, – говорил Хосе, щурясь на страницу блокнота с мелкими неразборчивыми строками.

Услышав болтовню возницы, Лали хмурится и решает ответить так, как ответили бы некоторые из ее однокурсниц.

– Чтобы заслужить уважение детей, важен отнюдь не только внешний вид, – возражает она с дерзостью диккенсовских героев. – Преподавание, знаете ли, идет от сердца.

«Снимаю шляпу», – сказала бы Агустина, ее преподавательница из Нормальной школы, ярая поборница регенерационизма[4] в образовании. Но возница щелкает языком.

– Что мулов учить, что детей – только одно средство нужно. Знаете какое, сеньорита? Палка, – возражает он, заметно разочаровавшись. – Палок на них не жалеть.

Потом он понукает лошадь очередным «хья!» и, не сводя глаз с дороги, бормочет себе под нос что-то еще, возможно, насчет Лали и нелепых идей городской учительницы.

Таких же идей – сердце, преподавание, уважение, – о каких говорила та, другая учительница, которая несколько дней назад упала с лестницы, когда красила школьный фасад.

Несколько мальчишек носятся по брусчатой площади перед городским советом, с ловкостью акробатов перепрыгивая через цветочные горшки и плети вьющихся растений.

– Не догонишь!

Тут, в деревне, солнце, палившее в дороге, как будто дает им передышку; может быть, потому, что в долине свой особый климат, как говорят местные; словно ни с гор, ни с побережья до Алькала не доходят ни весенние грозы, ни западный или восточный ветер, ни жаркое солнце.

– Ну ты черепаха!

Лали слышит раскаты их смеха еще за несколько минут до того, как повозка въезжает на площадь, где в тени апельсинового дерева ждет алькальд.

– Добрый день! Хорошо добрались?

Поглощенная игрой детей, она замечает его, только когда оказывается совсем рядом.

– Меня зовут Кандидо, я здешний алькальд, – представляется он.

Это сухопарый человек с широкой улыбкой, седыми волосами и широкими бровями над глубоко посаженными глазами. Он земледелец и социалист.

– Представить не можете, как мы вас ждали! – произносит он нараспев.

И, к удивлению Лали, алькальд делает несколько вещей почти одновременно: снимает с головы мягкую шляпу, протягивает руку поздороваться с новоприбывшими, помогает девушке выйти из повозки и кивком благодарит возницу за оказанную услугу.

Лали встает ногами на брусчатку и старательно отряхивает юбку от дорожной пыли. Потом она поднимает взгляд, сдерживая нервный смешок.

– Я Эулалия, – представляется она. Уголки ее рта невольно ползут вверх, так что становится заметна ямочка на левой щеке. – Рада знакомству.

Он снова трясет ее руку.

– Ого, какая хорошенькая у нас будет учительница!

Алькальд раскатисто хохочет, а потом начинается новая череда торопливых движений: «Пойдемте со мной, покажу вам школу», мелкие быстрые шажки, «Давайте возьму ваш чемодан, Эулалия, вы же наверняка устали», и безуспешная попытка подхватить багаж девушки.

– Не беспокойтесь, я сама, – отвечает она и вцепляется в ручку чемодана, где лежит ее диплом, учебный план и несколько книг, которых, как она надеется, ей хватит минимум на пару недель.

Алькальд кивает, видимо, понимая, что с нынешними молодыми девушками надо вести себя иначе – во всяком случае, так говорят на митингах политики из города.

Теперь он обращается к вознице:

– Хосе Луис, заберешь дона Хосе от дома доньи Паки, как начнет темнеть, договорились?

Тот кивает и взмахивает рукой, лаконично прощаясь. После этого маленькое шествие направляется через площадь в сторону одной из улиц, впадающих в нее, как притоки реки.

– Деревня у нас спокойная, сеньорита, – рассказывает алькальд. – Конечно, всякое случается, сами понимаете. Но живем мы дружно.

Эулалия кивает, не сводя глаз с детей, играющих в догонялки. Их трое, все кучерявые, босые, озорные.

«А что, если это мои ученики? Что, если я их завтра утром увижу в школе?» – думает она.

Потом она вспоминает слова, которые уже несколько дней репетирует перед зеркалом: «Здравствуйте, дорогие ребята. Я ваша новая учительница, Эулалия, можете звать меня Лали».

– Знаете, как мы тут улаживаем разногласия, сеньорита? – продолжает алькальд, делая им знак, что нужно перейти улицу. – За добрым стаканчиком вина вечерком. У нас тут нет ни республиканцев, ни социалистов, ни монархистов. Все мы добрые соседи. И я могу с гордостью сказать вам, что, в отличие от других деревень в комарке[5], у нас не было никаких инцидентов после февральских выборов.

Лали кивает. На самом деле алькальд грешит излишним оптимизмом. Выборы февраля 1936 года вернули его на нынешний пост, которого он лишился в октябре 1934-го, но ему не удалось оградить деревню от небывалого социального и аграрного кризиса. Борясь с его последствиями, Кандидо недрогнувшей рукой карал нарушителей спокойствия и с той, и с другой стороны. Например, фермеров, отказывавшихся от батраков, которых городской совет направлял на работу в их землевладения, он бросал в тюрьму с той же легкостью, что и батраков левых взглядов, которые преступали закон, пытаясь ограбить владения какого-нибудь мелкого аристократа.

Но об этом он не собирался рассказывать Лали. В деревне грязное белье принято полоскать в реке.

– А вот в Севилье одни скандалы, сеньор, – замечает Хосе, имея в виду новый городской совет, который в коалиции сформировали Левореспубликанская партия, Национал-социалистическая рабочая партия и коммунисты, а правые встали в жесткую оппозицию к остальным.

Лали продолжает молчать. Она не любит говорить о политике. Она наблюдает за детьми, увлеченными своей игрой. Один, на вид постарше других, поймал самого маленького и крепко его держит, изображая медведя, подражая его рычанию и могучей хватке.

Сдерживая смех, Лали все равно расплывается в улыбке, и ямочка у нее на щеке приходит в движение.

– Сеньорита?

– А, да, прошу прощения. Значит, тут все между собой хорошо ладят, так?

Алькальд кивает: «Вот именно, лучше некуда», – и показывает отцу с дочерью, на какую улицу свернуть с площади.

Через несколько минут, пройдя половину деревни по извилистым улочкам, они останавливаются у строения, фасад которого украшает простая табличка «Школа» над входом.

– Вот мы и пришли, сеньорита Эулалия. Что скажете?

Лали поднимает взгляд, охваченная внезапным волнением. На вид в этом здании нет ничего особенного: два этажа, кровля из цветной черепицы, два ряда окон с деревянными решетками, – но Лали пробирает дрожь при мысли о том, что до тех пор, пока у прежней учительницы не заживет нога, это будет ее школа.

Ее школа, со всем, что подразумевает это притяжательное местоимение.

Она молчит, медленно рассматривая здание, пока кое-что не замечает.

Фасад начали красить и не докрасили.

– Это здесь упала учительница? – спрашивает она, указывая на границу между старой краской, растрескавшейся и облупившейся, и свежей, ослепительно белой.

Алькальд Кандидо вздыхает.

– Эх! Да, как раз тут, бедняжка. Взялась красить стену сама, в одиночку, и вот чем это обернулось. Сейчас, кажется, она уже начала потихоньку ходить, пока с костылем. А собиралась так и вести уроки, в гипсе, представляете? Но вы сами понимаете, сеньорита Эулалия, куда ей в таком виде угнаться за озорниками? Даже такая хорошая учительница не справится.

Хорошая учительница.

– Пожалуй, вы правы, – отвечает она, вдруг задумавшись, а окажется ли сама такой же хорошей учительницей.

– Ее в деревне очень любят, – продолжает Кандидо и заговорщически поглядывает на Лали из-под мощных бровей. – И она искренне предана ценностям республиканской школы.

Эти ценности, думает Лали, всегда сопровождали ее во время обучения в Нормальной школе и подготовки к экзамену. Представление об образовании не как о некоей благотворительности, а как о вкладе в будущее.

– В таком случае, думаю, мы с ней поладим, – отвечает она, твердо решив продемонстрировать на своей первой работе, что она тоже сознательный педагог.

Кандидо негромко смеется – кажется, у него есть особая манера смеяться, чтобы выразить тем самым согласие. А затем предлагает:

– Хотите с ней познакомиться? Она живет в учительском доме при школе. Думаю, она не будет против, если мы к ней заглянем.

Лали кивает, и следом за алькальдом они обходят школу. За ней обнаруживается небольшая пристройка. Алькальд останавливается перед узкой дверью и негромко стучит. Пока они ждут ответа, Хосе ставит чемодан Лали на землю и спрашивает алькальда:

– А где же тогда будет жить моя дочь?

Кандидо поворачивается к ним и любезно приподнимает брови.

– Сеньориту Эулалию мы поселим тут неподалеку, у доньи Паки. Если сеньорита не возражает, то поживет у нее, пока будет здесь работать.

Лали кивает, зная, что другим учительницам в сельских школах порой приходится ночевать в куда менее комфортных условиях: стелить матрас на полу прямо в классе или спать на сеновале.

Вскоре дверь пристройки открывается.

– Да?

Пристальный взгляд синих, как горный ручей, глаз.

– Здравствуйте, Хуана! Это Эулалия, она будет вас заменять.