Севилья, сентябрь 1972 года
– Романтизм, ребята, ставит во главу угла страсти. Страсти человеческие, несбыточную любовь, невероятные приключения, честь, славу, смерть.
Лали медленно идет в середину класса и останавливается между партами. Ей всегда нравилось ходить среди учеников, чтобы быть к ним ближе, дать им почувствовать, что она говорит с ними, а не произносит речь с трибуны.
Она подмигивает Чарито, одной из самых маленьких девочек в классе. И продолжает:
– Я вам приведу пример, хорошо? Слушайте внимательно.
Лали склоняет голову и выдерживает театральную паузу. Теперь к ней приковано внимание всех трех десятков мальчиков и девочек из шестого «Д» муниципальной школы имени братьев Мачадо, находящейся на севере Севильи.
– Десять пушек там по борту, ветер бьется за кормою…[22]
Когда она поднимает взгляд на учеников, она становится пиратом шестидесяти с лишним лет: с грубым голосом, мощной спиной, потерявшим левый глаз, возможно, в стычке с Долговязым Джоном Сильвером или Черной Бородой. Она снова начинает расхаживать по классу, и теперь кажется, будто у нее нет еще и правой ноги: она изображает хромоту, и это вызывает кое у кого из ребят смешки или изумление, как у тех, кто в первый раз оказался на представлении фокусника.
– Не плывет – летит стрелою через море быстрый бриг.
Пират декламирует стихотворение Хосе де Эспронседы, выделяя последние слова строк, «пиратский», «морю», «спорю», «крик», смакуя каждую строфу, словно вкус поэзии и в самом деле можно почувствовать кончиком языка.
– Лунный свет на море пляшет, в парус дунув, ветер бьется…
Ходить ей почти негде, потому что класс полон. Но это не препятствие для ее выступления: Лали пробирается между столами, покачиваясь из стороны в сторону, как будто идет по палубе корабля, хватается за парты и за спинки стульев, словно за снасти на мачтах своего брига.
– Знает в Азии все тропы, знает все пути Европы, прямиком пред ним Стамбул.
Из-за нехватки школ в северной части Севильи этот образовательный центр, открытый не так давно, привлек куда большее количество учеников, чем то, на которое был рассчитан проект; к трем зданиям, запланированным изначально, добавились модульные пристройки на четыре класса каждая и каркасное строение, где разместились еще восемь классов. Больше тысячи учеников и сорок учителей.
– Ты плыви, корабль мой, смело, не робей. Хоть бы встал корабль здесь вражий…
Тысяча учеников, большинство родом из деревень и сельских поселений в окрестностях Севильи; их родители оставили поля и пашни, чтобы устроиться на фабрики в промышленной зоне города.
– Судьбы многи, но дороги не изменишь ты своей.
Это их дети, ребята, которые росли с телевизором, пели песни клоунов из детской передачи, гуляли в парках, где еще не попадались брошенные шприцы. Но при этом не избавленные и от высокопарных речей тех учителей, которые в эпоху франкизма преподавали без перерыва.
– Вы наверняка это сразу заметите, вы же давно не работали в школе, – сказал Лали дон Родриго, завуч образовательного центра, серьезный, с густыми усами, в идеально отутюженной рубашке. – Нынешние дети никого и ничего не уважают. А уж эти, деревенские, совсем одичалые. Родители не учат их, как себя вести, их воспитывает телевизор. Да еще всякие забастовки и политические волнения запудрили им мозги. Заладили: демократия, свобода. Пустое это все! Первым делом уважение и традиция. А они-то как раз утрачиваются, согласитесь, Эулалия?
Лали даже не пыталась спорить с завучем. Она давно уже решила для себя, в каких битвах стоит сражаться, а подобная диалектическая баталия стала бы только напрасной тратой сил. Разве убедила бы она дона Родриго, что видит в нынешних детях такую же жажду знаний, как тридцать лет назад?
Эта жажда, эта мотивация напоминают ей неограненный алмаз.
– Есть у нас хорошие ребята, вы так не думаете, дон Родриго? – осторожно возразила севильская учительница. – Знаете, я очень рада снова вернуться в класс. Вы не представляете, как приятно уже то, что все умеют читать и писать. Что я от каждого могу чего-то добиться, когда мы читаем стихи или я даю им простые указания для самостоятельного исследования.
Дон Родриго снисходительно посмотрел на Лали из-под густых бровей. Он тоже не стал спорить и предпочел отступить, решив для себя, что эта учительница просто из тех, кто увлекается новомодными идеями вроде активных методик и кооперативного обучения.
Это изрядно позабавило Лали; оказалось, что ее молодые коллеги, недавно выпустившиеся из педагогического, разделяют те же современные идеи и ссылаются на те же авторитеты – Монтессори, Выготского, Штайнера, – что и она, когда училась в Нормальной школе. Идеи Свободного института образования и движения «Новая школа», которые вдруг снова стали актуальными сейчас, сорок лет спустя.
Пират издает грозный рык, прочитав последнюю строку, «Море – родина моя», и срывает аплодисменты ребят, слушавших импровизированную декламацию. Он опускает голову, а когда поднимает – превращается обратно в Лали.
– На что вы обратили внимание в этом стихотворении? Хочу вас послушать.
Поднимается множество рук. Некоторые взмывают часто – у этих ребят всегда наготове ответ, словно палец на курке у ретивого ковбоя. Но Лали любит сосредоточиться на тех, кто обычно не вызывается отвечать из-за робости, лени или того и другого понемногу. Она молчит, ловя взгляды учеников.
– Ну-ка, Роберто, скажи нам, на что ты обратил внимание?
Роберто сидит на последней парте. Он самый высокий в классе и самый старший, потому что оставался на второй год. С его родителями Лали провела одну из своих первых индивидуальных консультаций. Они собирались забрать сына из школы, потому что потеряли работу.
– Подождите еще годик, прошу вас. Может, я из него что-нибудь вытащу.
Неважно, что, хотя бы любовь к такому стихотворению, как «Песнь пирата».
– Говори первое, что пришло в голову, – предлагает учительница.
Мальчик колеблется. По меньшей мере Лали добилась, чтобы он ей не грубил, когда его что-то злит – как сейчас, когда весь класс ждет его ответа. Сейчас он просто молчит, повесив голову.
Лали подходит к нему. Класс из тридцати учеников мгновенно сокращается для нее до одного.
– Ты сможешь, Роберто. Давай, скажи нам что-нибудь.
Раньше он огрызнулся бы и ответил, что это глупость, все равно он думать не умеет, не зря отец его называет болваном. Но Лали попросила его больше никогда так не говорить.
– Ну, я бы хотел быть таким пиратом, сеньо. Чтобы убежать.
Лали вдруг смеется.
– Отлично, Роберто! – хвалит она его и хлопает по плечу. – Ты попал в точку. Вот это и есть романтизм, видите, ребята? Эти стихи пробудили у Роберто жажду свободы. Наверняка и у вас тоже. В литературе, живописи и музыке романтики выражают свои стремления, свои страхи, свои представления о мире. Но учтите, что эти представления о мире не всегда истинны. Здесь нужно быть осторожными. Случалось, что романтическая картина мира оправдывала войну или геноцид, внушая людям, что такие жертвы необходимы, понимаете?
Ирене поднимает руку.
– Ге-гено-что, сеньо?
Лали улыбается запинке девочки.
– Геноцид, хорошая моя. Это когда убивают много людей просто из-за того, кто они или как мыслят.
Лали не боится говорить на такие темы. В конце концов, что ей еще могут поставить в вину?
– Но давайте не будем отвлекаться от темы, ребята. Откройте учебник и прочитайте в парах стихотворение на странице сорок три. Пусть один в паре читает нечетные строфы, а другой четные. Хорошо?
Дети кивают. В следующие минуты Лали старается подойти к каждой паре: «Все поняли? Понравилось?» – в согласии с аксиомой, которой она следовала с тех самых пор, как впервые услышала ее от Анхеля Льорки в Нормальной школе: «Каждому ребенку – то, что ему нужно. Не более».
Дона Анхеля комиссия по чистке тоже лишила права преподавать, и он умер, так и не получив возможность вернуться в школу.
Лали повезло больше. Трибунал, пересматривавший ее дело о чистке, управился быстро. Благодаря декрету об амнистии 1969 года лишение права преподавать было аннулировано.
Защищала ее Альба Басан, но ей не пришлось прикладывать много усилий.
Возвращение Лали к преподаванию даже освещали в прессе. Усилиями Давида, мужа Альбы, газета El Pueblo посвятила ей статью на одной из внутренних страниц. Лали ужасно смутил заголовок на первой полосе, который побуждал читателя сразу долистать до четырнадцатой страницы и раздела «Культура»:
Неутомимая учительница возвращается к преподаванию через 34 года
Альба говорила Лали, что ее муж давно хотел о ней написать. В последнее время у журналистов нарасхват такие сюжеты, которые тянутся больше тридцати лет. Истории вернувшихся изгнанников, истории кротов, вышедших на свет. Истории, которые дают понять, что последние десятилетия стали для многих людей скобкой, которая скоро закроется.
– Да ты тут такая красотка, Лали! – весело сделал ей комплимент Клементе, когда прочитал статью и остановился на фотографии, сопровождающей текст.
Статью он сразу отдал вставить в рамку. Женщина за шестьдесят, скрещенные руки, ямочка на левой щеке, величавый взгляд, за спиной – доска, которую фотограф, делавший моментальный снимок, специально попросил не вытирать. На доске попурри из примеров на десятичные дроби и синтаксических разборов и линия времени, которая смело протянулась до двухтысячного года, как будто образование способно предвидеть будущее.
– А я и спорить не собираюсь, – гордо ответила учительница.
И Клементе действительно повесил в гостиной страницу из El Pueblo в рамке. Лали каждый раз останавливалась посмотреть на свою фотографию, пока пила кофе, прежде чем отправиться в школу.
Вдруг звенит звонок. Лали удалось так увлечь ребят чтением, что они забыли: это последний урок. После звонка она разрешает ученикам собираться, в считаные секунды класс пустеет: «До завтра, сеньо!», «До завтра!» – и наступает затишье, как после грозы.
Лали любит это время. Наслаждается им, теперь в одиночестве. Стереть с доски, собрать свои вещи, закрыть класс. На доске несколько строк Беккера, севильского поэта, писавшего о любви. Она принимается их вытирать, и тут ее останавливает звук.
Свист.
Фью, фью, фью-фью.
Она оглядывается на дверь и с удивлением видит человека на пороге, который появился внезапно, как призрак. Из-за его спины выглядывает мальчик.
– Извините, если напугал, сеньора. Можно войти?
Учительница не узнаёт его. Ему под пятьдесят, осанистый, в рубашке и светлых брюках, с редеющими волосами.
Мальчик, который входит следом, похож на него. Должно быть, сын.
– Вы чего-то хотели? – спрашивает Лали и кладет на стол тряпку.
Прежде чем подать руку, она отряхивает мел, похлопав ладонями друг о друга.
– Вы помните меня, сеньора?
Они встречаются взглядами, и тогда она наконец его узнает.
– Ох… – Она вскидывает руку ко рту.
Лали никогда не забывала этот взгляд.
– Роке?
Тридцать с лишним лет спустя она снова видит эти озорные глаза из Алькала-дель-Валье, глаза парня, который укрывал ее с Хуаной в овчарне.
Они крепко жмут друг другу руки.
– Я увидел вас в газете и понял, что должен зайти поздороваться, сеньорита Лали.
Его губы точно так же изгибаются в улыбке, лицо точно так же складывается в хитрую гримасу.
– Кстати, это мой сын, Франсиско Хавьер. – Он кивает мальчику лет двенадцати-тринадцати, чтобы тот поздоровался с учительницей. – Я хотел его с вами познакомить.
У Лали почти нет слов.
– З-зачем? – взволнованно спрашивает она.
И снова видит улыбку парня, который учил ее свистеть.
– Да я ему столько о вас рассказывал, вы бы знали! Я хотел, чтобы он познакомился с той, кто вдохновил меня стать учителем.