Альбе до сих пор не верится. Не верится ее коже, покрывшейся мурашками, ее сердцу, которое скачет, как вырвавшийся на волю жеребенок. Нет, этого не может быть.

– Т-ты и есть Хуана, Фелиса?

Они уселись втроем на кожаные диваны у камина.

– Скажи, ради Бога.

Никогда она не упоминала Бога столько, сколько теперь. Никогда не чувствовала, как земля уходит из-под ног, как мир переворачивается, будто от атомного взрыва. Даже когда донья Роси ей сказала, что она ей не родная мать и что настоящей ее матерью была какая-то несчастная, у которой младенца вырвали из рук в малагской тюрьме.

И эта несчастная сейчас еле может говорить.

– Да, Альба. Это я.

В камине завывает огонь.

Ни одна не решается пересечь рубеж, придвинуться к другой, упасть в объятия, которые стирают границу между двумя телами.

– Не… не могу… Не могу поверить, – произносит Альба, слабо вздрагивая.

Хуана делает первый шаг.

– Я всегда была рядом, милая. С тобой. Всегда.

У Альбы вырывается всхлип.

– Не. Может. Быть.

Она морщит нос, прищуривается, кривит губы, ее лицо все как будто стягивается в одну точку. Слезы льются рекой. Хуана протягивает ей салфетку и потом обнимает, как обнимала столько раз.

Когда Альба плакала из-за первой любви.

Когда она ссорилась с графом и графиней, которые совсем ее не понимали.

Когда поддержала ее в намерении учиться на юридическом вопреки воле отца.

Ее объятия всегда были открыты для Альбы, теплые, как дом.

Сейчас это те же объятия, но все по-другому.

– Эт-то п-правда и-или ты меня обманываешь? – спрашивает Альба с икающим всхлипом.

Она поднимает голову, чтобы заглянуть в глаза Фелисе.

– Я никогда не стала бы о таком лгать.

Альба снова зарывается лицом в ее объятия, привыкая, сопоставляя открытие с той ускользающей реальностью, которая всегда была перед ней, но оставалась невидимой, как кролик, который с самого начала сидел в шляпе фокусника.

Да, Фелиса – Хуана – всегда была рядом.

– Как ты это сделала, Фели? – спрашивает Альба, которую тянет обратиться к ней так, как всегда мечтала Хуана, – «мама».

Мать и дочь размыкают объятия и садятся рядом. Поодаль от них Лали ждет с сжавшимся сердцем. Ее всегда было легко довести до слез, вот и теперь она не сдержалась.

– Мне удалось бежать из тюрьмы в ту ночь, когда меня должны были казнить, – начинает Хуана, вдруг посерьезнев.

Лали и Альба кивают; сестра Мария в хаэнской школе закончила свой рассказ именно на этом моменте: побег заключенной, берег реки, рассвет. Следующие несколько минут они слушают Хуану, которая хранила тайну все эти годы и могла унести с собой в могилу.

– Светало, я бросилась бежать…

Этот рассказ о невозможном побеге, о днях, когда у нее не было и крошки во рту, о хитростях и уловках, которые в конце концов привели ее в поместье Басан, где, как она знала, ее дочь Эсперанса обрела новый дом.

– Когда донья Роси наняла меня в качестве твоей кормилицы, я начала планировать, как сбегу с тобой. Иногда я думала переправиться во Францию. Иногда в Португалию. Иногда в Америку. Но я так и не дождалась подходящего момента. Война продолжала терзать страну, а я вдруг обрела мир. Мир этого потрескивающего камина, щедро накрытого стола, карточных игр и салонных танцев. Да, возможно, ты во мне разочарована, Лали. – Хуана смотрит на севильянку, чьи глаза как будто заранее даруют ей прощение, о котором она бы не попросила. – Я думала об этом много раз, корила себя за это. Куда делась та Хуана, которую ты знала, которая даже с ребенком во чреве неустанно боролась за свободу и справедливость для крестьян из долины, для их детей, когда была учительницей? Но знаете что? Я поняла, что та Хуана осталась в тюрьме, где ей пришлось бы умереть, если бы не вмешалась та монахиня. Я поняла, что уже стала другим человеком. Стала Фелисой.

Лали кивает, трепещущая, взволнованная, и думает о том, что пусть Хуана теперь не Хуана, а Фелиса, она по-прежнему излучает эту силу, это воодушевление, этот жар синих глаз, которые необъяснимым образом никто не связал с Альбой, ее родной дочерью.

Как могла Лали в чем-то ее упрекнуть? Если уж на то пошло, это Хуана должна была бы упрекать Лали, что та перестала бороться против несправедливого поражения в правах и не сделала все возможное, чтобы вернуть себе право преподавать.

– Шли дни и месяцы, и стало известно, что война кончилась. К тому времени я уже перестала планировать побег, потому что отовсюду приходили тревожные новости. Например, что поэта Мигеля Эрнандеса арестовали, когда он пытался бежать в Португалию. Что один за другим терпели поражение те, кто оставался в подполье. И хотя партизаны-макис еще держались в горах, я отказалась от борьбы, чтобы не лишать тебя тепла и молока. Графа и графиню мало заботило твое образование. Они были уже немолоды и вели обычную для аристократов жизнь: у него – охота и карты, у нее – чаепития и светские сплетни. И я поняла, что моя битва состоит в другом: день за днем готовить тебя к тому, чтобы ты стала такой, какой и стала. И знаешь, у меня всегда был соблазн раскрыть тебе правду. Рассказать, кто я на самом деле.

Альба все еще не может поверить. Она дрожит всем телом. Сердце бьется так, словно вот-вот вырвется наружу.

– Но почему ты мне не рассказала сразу после того, как умерла моя мать? – спрашивает она. – Или в тот раз, когда я за завтраком сказала, что хочу отыскать свою родную мать? Что я собираюсь искать тебя?

Они смотрят друг другу в глаза, как смотрели много раз. Но впервые они это делают как мать и дочь. Хуана объясняется:

– Когда ты сказала: мать призналась тебе, что тебя удочерили, я чуть не решилась, но сдержалась. Не хотела еще сильнее выбить тебя из колеи – тебе и так пришлось нелегко. Кроме того, ты должна была узнать всю историю. Целиком, сама. А для этого тебе нужно было прийти к ней, к Лали. Чтобы она привела тебя ко мне.

Она смотрит на Альбу и на старую севильскую подругу. Они улыбаются друг другу.

Камин продолжает завывать.

Улыбка озаряет лица всех трех женщин, как будто внутри у них зажегся один и тот же свет.

Или одна и та же мысль – о том, что у них еще целая жизнь впереди.

Помолчав несколько секунд, Альба тянется к руке матери и сжимает ее.

– Теперь я вижу, Фели, что все это благодаря тебе, – говорит она.

Все это. Эгалитарное образование: «Ты никогда не должна зависеть от мужчины, Альба». Внимание к нуждающимся, к несправедливости в обществе: «Помни, Альба: если у вас много земли и денег, это означает, что есть много людей, у которых нет ничего». Способ дать ей понять, что она не должна довольствоваться обеспеченной жизнью в богатом доме на вершине холма: «Уезжай, вылети из гнезда, узнай других людей, проложи собственный путь».

Все это. Все это благодаря Хуане, благодаря советам, которые она давала, сидя в ногах ее кровати, чинно сдвинув колени, приучившись вести себя осмотрительно, чтобы не привлекать внимания – чтобы никто и никогда не обнаружил, что ей была уготована пуля в голову, до сих пор ждущая своего часа.

Лали смотрит, как они снова обнимаются – в первый, но далеко не в последний раз. Она подсаживается к ним на диван, чтобы присоединиться к объятиям.

– В тебе воплотилось все, чего лишили твоих родителей, Альба, – говорит она, уткнувшись им в плечи. – Гордись этим.

Альба кивает, не в силах произнести ни слова. Вскоре Хуана размыкает руки и с улыбкой обращается к подруге. Она всегда хотела кое-что ей сказать.

– Знаешь что, Лали?

Насчет одного незавершенного дела.

– Что?

Альба достает из кармана платок и вытирает слезы.

– Ты мне кое-чем обязана.

Лали вскидывает брови. Она много чем обязана Хуане, но не понимает, о чем сейчас речь.

– Я многим тебе обязана, подруга, – говорит она.

– Но об этом тебе вряд ли известно. О последней услуге, которую я тебе оказала. Сейчас я все объясню, потому что хочу, чтобы ты для меня кое-что сделала взамен. Договорились?

Лали молчит в ожидании.

– Конечно, говори.

Камин снова завывает, как будто пламя тоже хочет услышать, что скажет бывшая учительница. Хуана признается.

– Когда мы попали в тюрьму, я еще до рождения Альбы тайно дала показания по всем обвинениям, которые нам предъявили. Я рассказала правду: что за все случившееся в Алькала-дель-Валье ответственна только я, а ты не имела к этому отношения. Ни к истории с распятием, ни к аресту священника, ни к экспроприации земель. Во всем этом была только моя вина. Поэтому тебя выпустили на свободу. И поэтому меня приговорили к смерти.

Лали потрясенно вскидывает руку к лицу.

– У м-меня нет слов, Хуана.

– Не надо ничего говорить, – останавливает ее подруга. – Потому что я собираюсь стребовать плату за эту услугу.

Лали вдруг замечает в ее голосе знакомые озорные нотки – именно таким тоном Хуана шутила или ловко ставила кого-то на место. Хуана смеется.

– Какую плату?

Она с улыбкой смотрит на свою дочь.

– Альба рассказала, что ты не хочешь вернуть себе право преподавать, хотя после амнистии, которую объявили несколько лет назад, это было бы нетрудно. Она лично готова вести твое дело. – Она снова бросает взгляд на дочь и улыбается.

Лали выставляет руку, собираясь протестовать, но Хуана ее останавливает.

– Да, я прекрасно понимаю твои доводы. И разделяю их, поверь. Но кое о чем я тебя все же попрошу. Сама я этого сделать не могу, потому что у Фелисы Мартин Лопес никогда не было диплома учителя. А вот у тебя был.

Она берет ее за руки и смотрит на нее с таким же огнем в глазах, ради которого Лали три десятка лет назад пошла бы за ней на край света.

– Сделай это за нас обеих, Лали, – просит ее Хуана, сжимая ее руки. – Я хочу, чтобы ты снова испытала это чудесное чувство, когда в твоих руках образование ребенка. Сделай это. Стань снова учительницей.