Поместье Басан, Сьюдад-Реаль, апрель 1972 года

Она здесь. Прямо напротив. Одна рука на дверном косяке, другая беззаботным движением поправляет фартук, повязанный на поясе. Она здесь. Это она.

И этого не может быть.

– Хуана? – спрашивает Лали.

Время застывает на крыльце дома.

– Хуана?

Две пары глаз хладнокровно смотрят друг на друга, как в вестерне. Между ними, как будто собираясь разрешать конфликт на школьном дворе, стоит Альба и не знает, на кого смотреть.

– Что значит «Хуана»? – переспрашивает она.

Ни та, ни другая ей не отвечает. Лали кажется, что она не может пошевелиться, будто пустила корни, как тысячелетняя ива напротив входа в дом. Она не раз испытывала такое чувство в прошлом, особенно в войну, которая пахнет сыростью и мочой и вызывает в памяти траур и расставания, но никогда прежде с такой силой, словно вот-вот потеряет сознание и способность стоять на ногах.

– Что значит «Хуана»? Что это она говорит, Фели?

Альба ловит взгляд Фелисы, которая была рядом с тех пор, как Альба себя помнит, ее Фели, в чьи глаза она смотрела еще младенцем, когда ее вскармливала эта грудь палеолитической богини-матери.

– Фели, Фелиса, скажи что-нибудь, ради всего святого.

Но у нее тоже нет слов. У нее, у которой наготове всегда был совет в нужный момент; приемная мать не могла дать Альбе таких советов, и они всегда исходили от нее, благоразумные, дельные: «Тебе не к лицу так себя вести, Альба», «Скажи матери, что это неправильно», «Не давай мужчинам указывать тебе, как поступить, Альба».

А теперь она не знает. Не знает, что сказать.

– Фели?

Глаза Фелисы вдруг наливаются влагой, будто прорвалась плотина. И последние сомнения Лали рассеиваются: да, это ее глаза, глаза Хуаны, потому что глаза не лгут. Тот же самый взгляд, только его синева припорошена снегом времени, обрамлена морщинами, похожими на карту сокровищ, приглушена усталостью. Но это она, та учительница, которая однажды упала с лестницы, когда красила стену школы, и изменила всю жизнь Лали, как эффект бабочки или причуда капризного божества.

– Фели, скажи что-нибудь, черт возьми! Я же сейчас тут помру! – нетерпеливо восклицает Альба и демонстративно топает ногой по крыльцу, перед дверью, которую Фели открывала ей миллион раз.

Фелиса старается совладать с эмоциями, сохранить достоинство и благопристойность, какими всегда отличалась с тех пор, как служит в этом доме. Выдержав паузу, она коротко отвечает:

– Давайте поговорим внутри? – И делает правой рукой приглашающий жест, левой рукой держась за косяк двери.

Голос у Хуаны совсем не изменился, как будто она держала его в формалине. Тот самый голос, который заставлял одним окликом притихнуть самых непослушных ребят – Хоакина, Рамона, Роке; голос, который звучал в голове у Лали беспокойными ночами; голос, принадлежавший прошлому, голос Духа прошлого Рождества.

Тот же голос опять произносит:

– Проходите, пожалуйста, я все объясню.

Лали и Альба переглядываются. Настала ночь времен.

– Н-не может быть, Фели.

Наконец севильянка первая приходит в чувство. Передвигая ноги так, будто они тяжелее древесных стволов, она берет под локоть ошеломленную Альбу, в голове которой теснятся вопросы, и входит в дверь старинного дома.

– Хотите что-нибудь выпить?

В эту самую дверь тридцать четыре года назад позвонила молодая беглянка, натянув на лицо улыбку и преувеличивая свой андалусский акцент.