Женская тюрьма Малаги, октябрь 1937 года

– Имя заключенной?

Лали и Клементе отстояли почти пять часов в очереди на посещение, которая несколько раз оборачивалась вокруг здания тюрьмы, как поросячий хвостик. Пойдет внутрь только она, но он, как кабальеро, вызвался сопроводить ее в этом долгом ожидании, когда кажется, что часы остановились и каждая минута тянется целый век.

– Хуана Очоа, – отвечает Лали надзирательнице в окошке.

В левой руке у нее пакет со сладостями, ветчиной и кое-какой одеждой для Хуаны и для девочки. Мерседес связала Эсперансите шерстяную кофточку, а Лали, не вязавшая с тех пор, как училась этому в школе, сшила одеяльце для колыбели.

Девочка, наверное, уже выросла большая и красивая в свои цветущие семь месяцев.

– Хуана Очоа? – Надзирательница поднимает взгляд и хмурит лоб.

Лали смотрит на нее озадаченно.

– Да, Хуана. Учительница из Кордовы. Что-то не так?

Клементе, который стоял рядом с Лали и не вмешивался в разговор, теперь прислушивается и наклоняется заглянуть в окошко. За ним еще сотни родственников в ожидании свидания разгоняют скуку банальными разговорами, теребят руки, кто грамотный – читает книгу или газету.

– Какая-то проблема? – с нажимом спрашивает молодой человек.

Его не тревожит, что его увидят с ней, бывшей заключенной.

– Ты уверен, что хочешь со мной поехать, Клеме? – несколько раз спросила его Лали.

Он был уверен.

– Я хочу быть с тобой до самого конца, Лали, что бы ни случилось.

Она посмеялась. И сестры ее тоже посмеялись этому ответу молодого человека, как будто взятому из радионовеллы. Увидев, как она смеется, он довершил дело шутливым комплиментом, тоже достойным романтического героя:

– Знаешь, ты смеешься так, как, наверное, смеются ангелы.

Только тогда Лали стала понимать, что этот парень в синей рубашке, мечтающий стать врачом, относится к ней серьезно. Так же серьезно, как когда заступился за нее перед своими друзьями-фалангистами.

– Она не сделала ничего дурного, потому и вышла из тюрьмы.

Правда, он так и не нашел силы сказать им, что, несмотря на освобождение, Лали вскоре лишили права преподавать. Это поражение в правах они хранят в тайне или, во всяком случае, скрывают за благонамеренной ложью:

– Лали планирует сосредоточиться на детях, поэтому больше не собирается работать учителем.

Надзирательница, похоже, не знает, как объяснить Лали и Клементе, что они только что напрасно потратили пять часов своей жизни. Несколько секунд она просто смотрит на них.

– Хуана Очоа здесь больше не числится. Вы не в курсе?

– Как это – не числится? – изумленно переспрашивает Лали.

Женщина молчит.

Клементе подходит ближе, уверенный, что его мужественная фигура и униформа молодежной секции Фаланги возымеют больший эффект, чем вежливые слова невысокой девушки.

– Послушайте, сеньора, – суровым тоном говорит он. – Мы пришли повидаться с Хуаной Очоа. Говорите, что с ней. Сейчас же.

Но нет, ни его выправка, ни униформа, ни мужественный голос не помогут ничего добиться этим пасмурным октябрьским утром военного года.

– Я могу сказать только, что она у нас не числится, – сердито отвечает женщина. – И больше ничего. Мы не имеем права разглашать личные сведения о заключенных всем подряд. Только ближайшим родственникам. Вы ближайшие родственники?

– Н-нет, – с запинкой отвечает Лали.

– Вот и всё.

Девушка не сдается:

– А ее дочь, Эсперанса? Что с ней?

Женщина раздраженно цокает языком.

– Я же вам говорю: не могу разглашать сведения! Идите, не задерживайте очередь! – И она машет на них через окошко.

Клементе поднимает шум, скандалит, ругается и изображает негодование, рассчитывая, возможно, произвести впечатление на Лали.

– А можно встретиться с Росаурой, главной надзирательницей? – просит она.

Женщина в окошке смеется.

– По-вашему, ей делать больше нечего, кроме как с вами разговаривать?

Лали этого не знает, но Росаура дала подчиненным строгие указания: если кто-то будет спрашивать о кордовской учительнице, не сообщать никаких подробностей.

– Хватит, девушка, отойдите.

Клементе пытается настаивать, но надзирательница машет одному из полицейских, охраняющих вход в тюрьму: «Тут порядок нарушают!» – и полицейские оттесняют Лали с Клементе из очереди посетителей.

– А ну-ка быстро ушли отсюда! – грозят они, поигрывая дубинками.

После нескольких минут возражений и жалоб на несправедливость («Так нельзя!») сперва Клементе, а за ним и Лали всё же признают поражение.

Они идут по берегу Гуадальмедины, яростно стиснув зубы; в гладко причесанной голове Лали роится бесконечное множество вопросов.

Все они о Хуане.

Свидание проходит совсем не так, как Клементе планировал все последние недели. Сперва он уговорил отца Лали, чтобы тот разрешил ему сопровождать ее в малагскую тюрьму. Хосе сопротивлялся не только потому, что не хотел отпускать их вдвоем («Они еще не помолвлены, – говорил он жене. – Что подумают о нашей девочке?»), он вообще был против того, чтобы дочь снова встречалась с Хуаной, по чьей вине попала в тюрьму и лишилась права преподавать.

– Лали ни в чем не виновата, это все учительница-коммунистка ее обработала, – оправдывал дочь Хосе перед соседями.

Но дома он ничего подобного не говорил – это было чревато дискуссией с Лали, которая неизменно заступалась за подругу. Так что Хосе не мог нарадоваться, когда Клементе попросил позволения за ней ухаживать. Молодой человек с образованием, сотрудничает с Национальным движением, ни в каких синдикатах и партиях не состоял. Хосе сразу дал разрешение, пригласил Клементе с ними отобедать и не уставал хвалить.

Отец знал, что в Севилье найдется не много претендентов на руку Лали, учитывая, какие разговоры о ней ходили, пока она была в тюрьме. Еще и поэтому он в конце концов согласился, чтобы Клементе отвез ее в Малагу на своей машине: пусть между ними расцветает любовь, находит путь наружу, как бабочка из кокона.

Официант подходит к столику и обращается к Клементе, сидящему напротив Лали.

– Что сеньоры желают из напитков?

Молодой человек уже знает, что отвечать.

– Мне риохи. Ей бутылку воды без газа.

Далее официант подает ему меню обедов, простых, но сытных. Клементе выбрал этот ресторан из-за красивого вида на порт Малаги, куда они пришли после прогулки по берегу реки.

Клементе представлял себе этот день совсем иначе. Прежде всего, он думал, что Лали будет в хорошем настроении после свидания с Хуаной; что они прогуляются и он попробует взять ее за руку, если не будет лишних глаз; потом заглянут на пляж, он скажет ей какой-нибудь забавный комплимент из тех, которым научился от ее отца, и, наконец, приведет ее пообедать в этот ресторанчик в старинном стиле, который ему посоветовали, а здесь уже будет искать подходящий момент, которого он ждет с того самого дня, как явился к севильянке с букетом.

– Мне очень хвалили здешнее рагу из говядины, Лали. Что скажешь?

Но ей сейчас не до еды. Все ее мысли заняты Хуаной: где она, что стало с ней и с ее дочерью.

– Хорошо, – соглашается она наконец.

Клементе даже распланировал, о чем они будут беседовать за обедом. О том, как они друг другу подходят, сколько общего у них нашлось при прошлых встречах, на которых их неизменно сопровождал кто-то из сестер Лали. Клементе больше нравится, когда с ними ходит младшая, Исабелита, потому что она не обращает внимания, когда молодой человек берет ее сестру за руку.

Не то что Кармина, которая бдит, как инквизитор.

Но сейчас сестер нет рядом – это их первое свидание наедине.

– А как дела дома, Лали? – спрашивает он, чтобы завязать беседу.

Лали фыркает.

– Ничего нового. Все как обычно. У папы есть работа, слава Богу. Моя сестра Кармина по-прежнему хочет встречаться с тем малоприятным субъектом с табачной фабрики, сослуживцем отца. А младшая настаивает, что пойдет по моим стопам и будет получать высшее образование.

– И что на это говорят твои родители? – встревоженно спрашивает Клементе.

– Ну, можешь себе представить. Что хватит в доме таких ученых. Что я своим примером наглядно показала: женщинам от образования один вред. Можешь поверить?

Лали поднимает взгляд, ожидая от Клементе ответа, которым он наконец себя выдаст. С тех пор, как они стали встречаться – дома в гостиной, на прогулках, поедая мороженое на берегу Гвадалквивира, – она не перестает его испытывать вопросами, на которые убежденный фалангист должен был бы ответить резкостью или обывательским замечанием. Например, что женщине не нужно образование, потому что ее долг – заниматься домом.

Но нет, Клементе, как и прежде, дает дипломатичный ответ, словно он стрелка компаса, всегда направленная к недостижимому нейтралитету.

– Это естественно, что твои родители беспокоятся о будущем, Лали. Идет война. Но они наверняка прислушаются к голосу разума, когда конфликт окончится. И Исабелита пойдет учиться. А ты сможешь снова преподавать.

Лали смотрит на него, скептически морщась.

– Снова преподавать? Не думаю. Комиссия по чистке ясно дала понять: учительнице с моим прошлым нет места в школе.

– Но ведь ты можешь еще подать апелляцию, разве нет? – продолжает Клементе.

Лали опять вздыхает.

– Судя по всему, апелляции они рассматривают подолгу. Вплоть до нескольких лет. И в большинстве случаев только подтверждают первоначальное решение.

Клементе тянется через стол и гладит правую руку Лали. Сейчас никто на них не смотрит. Ни старшая, ни младшая сестра не следит за тем, чтобы молодые люди оставались в рамках приличий.

– Ты чудесная учительница, Лали. Этого у тебя не отнять, даже если комиссия по чистке лишила тебя права преподавать. Призвание – это ведь не бумага. Если не сможешь работать в школе, значит, будешь давать частные уроки. Всегда найдутся дети, которым нужны знания.

Лали молчит. Она не хочет себя выдать и потому сдерживает легкую улыбку, от которой у нее появляется ямочка на левой щеке. Эта ямочка сводит Клементе с ума.

– Ты так думаешь?

Он улыбается ей, как романтический герой из кино.

– Конечно.

Лали снова молчит. Она берет стакан и делает глоток воды. Ей хочется притвориться, что не произошло ничего особенного, не выдать, что она вдруг что-то почувствовала, что-то, что впервые заставило ее трепетать.

Может, как раз об этом пишут в любовных романах.

Тут она останавливает взгляд на бокале Клементе с риохой красивого фиолетового цвета. Ей вспоминается, как отец однажды сказал: «Хорошо, что у нас, в Национальной Испании, нет недостатка в вине».

– Скажи, Клементе, а почему ты мне заказал воду, не спросив меня?

Вопрос застает молодого человека врасплох, он теряется, не зная, что сказать.

– Ну…

Лали пристально смотрит на него.

– Закажи мне бокал вина, – просит она.

Клементе колеблется.

– Что?

– Вина. Такого же, как у тебя, – уверенно говорит она.

Молодой человек спешит подозвать официанта, который занят с клиентами на другом краю ресторана: «Подойдите, пожалуйста!»

– Извини, Лали. Я не спрашивал, потому что думал, что ты не любишь вино. Ты же никогда его не заказывала…

Лали слегка улыбается.

– Никогда не заказывала, потому что всегда кто-то смотрел, разве нет?

Молодой человек кивает, пока не понимая, к чему ведет Лали. Тщательно спланированная беседа, которую он себе представлял, должна была сейчас идти совсем в другом направлении и уж точно не включала такую неблагородную тему, как вино.

Официант подходит к ним, Клементе просит принести сеньорите бокал такого же вина. Когда они снова остаются наедине, повисает молчание, которое ни он, ни она не знают, как нарушить.

Пока Лали наконец не срывает обертку с этого якобы безобидного обеда, спланированного Клементе и Хосе.

– Я знаю, о чем ты меня сегодня спросишь, Клементе. Это было очень заметно, знаешь ли.

Молодой человек растерялся. Вопрос мечется у него на языке, словно у заики, который никак не выговорит нужное слово.

– Ч-ч-что?

Лали вдруг смеется. Она тоже взволнована.

– Не прикидывайся дураком. Я знаю, что у тебя в кармане. Заметила, когда ты наклонялся к окошку поспорить с надзирательницей.

Лали уже несколько дней прекрасно знала, по какой причине Клементе так стремился поехать с ней. Кармина сказала ей без обиняков:

– Даже не вздумай ему отказать, Лали. У тебя нет другого выбора, понимаешь? Папа говорит, тебе нельзя упустить этот поезд. Без работы, с клеймом красной учительницы – кто еще захочет с тобой связываться?

Клементе молчит. В его воображении эта беседа никогда не поворачивалась вот таким образом. И он не знает, что сказать.

– Если ты хочешь услышать мой ответ, Клеме, сначала пообещай мне две вещи.

Она впервые его так называет – Клеме.

Он сглатывает слюну.

– Конечно. Какие?

Лали хитро щурится, давая понять, что именно она всегда будет задавать тон. И называет первое условие.

– Ты дашь мне заказывать вино. Вино, или что угодно, что я захочу. И чтобы я заказывала сама, хорошо? Мне не нужно, чтобы кто-то это делал за меня.

Молодой человек кивает.

– А второе?

Она делает паузу. Быстро окидывает взглядом зал ресторанчика, где пара десятков клиентов увлечены обедом, не подозревая, что за этим столиком с видом на пляж два человека решают свое будущее. Она называет второе условие.

– Рубашка. Пообещай, что больше не будешь ее носить.

Он смотрит на нее исподлобья. Он гладил и крахмалил воротничок синей фалангистской рубашки с таким благоговением, будто приносил клятву родному флагу.

– Я больше не буду ее носить, – твердо говорит он.

Лали улыбается.

– Вот теперь можешь спрашивать.

Клементе снова кивает, сдерживая дрожь в подбородке и в руках. Он достает из кармана кожаную коробочку. Отодвигает свой стул и опускается перед Лали на одно колено.

– Лали, я пришел к тебе в дом и готов пойти за тобой на край света, – произносит он отрепетированные слова, которые рассчитал, как стратег, чертящий на карте план победного сражения. – Я полюбил тебя раз и навсегда, как только увидел, и не представляю свое будущее без тебя. Мне неважно, каким оно окажется, будет ли у нас работа, будут ли дети. Мне все равно. Главное – быть с тобой. Поэтому…

За соседними столиками некоторые отвлеклись от еды и наблюдают за этой сценой. Одни взволнованы. Другие уже готовы разразиться одобрительными возгласами.

– Ты выйдешь за меня замуж?

Лали всю жизнь будет себя спрашивать: вот это чувство, которое она испытывает к Клементе, – любовь ли это?

– Да, я согласна.