Хаэн, апрель 1972 года

Она убежала. Хуана убежала из тюрьмы через заднюю дверь, как исчезает фокусник, скрывшись за фальшивым зеркалом. Она убежала, а Лали и Альба снова оказались там, откуда начинали, преследуя призрак, который ненадолго показался и вновь скрылся из виду.

Рассказав о побеге Хуаны, сестра Мария сидит, уставившись в одну точку, и нервно барабанит пальцами по учительскому столу. Потом она продолжает.

– Нам повезло: все получилось именно так, как мы планировали. Я знала, что сестра Рафаэла приходит в свой кабинет после заутрени, первой молитвы дня. А все остальное время дверь обычно не заперта. Мне нужно было улучить время на рассвете, чтобы туда проникнуть и забрать ключ от двери, ведущей из ризницы наружу. Единственное, что я не могла контролировать, – это прибытие солдат, которые заберут приговоренных, но я знала, что обычно они приезжают до рассвета. Все вышло так, будто сам Господь дергал за ниточки.

Лали и Альба выжидательно переглядываются, потрясенные историей сестры Марии.

– А что было дальше? – спрашивает Лали.

– Едва Хуана убежала, как через несколько секунд появилась Росаура. Я упала на пол и притворилась, что я без сознания, как будто рана гораздо серьезнее, чем на самом деле. Но след у меня остался на всю жизнь, вот, посмотрите. – Она закатывает левый рукав облачения до локтя и показывает кривой шрам, похожий на крюк пирата. – Все побежали искать ее по окрестностям, даже дежурные надзирательницы и солдаты, которые ждали за воротами тюрьмы, чтобы отвезти заключенных на казнь. Но ее нигде не было. Хуана исчезла.

Лицо Альбы светлеет.

– Ее не нашли?

Сестра Мария качает головой.

– Конечно, нет.

– Разве ее совсем не искали? – допытывается Альба. – А вам что-то за это было?

Монахиня морщится, как будто возвращение к этим воспоминаниям разожгло угли, тлевшие у нее внутри все эти годы.

– Меня обвинили в том, что я дала ей сбежать, – отвечает она. – Мне пришлось вынести презрение Дочерей милосердия и допросы у пары весьма неприятных полицейских, нередко распускавших кулаки. К счастью, у меня еще оставались друзья, которые за меня вступились, потому что Господь – в других людях, а не на небесах, как мы привыкли верить. В свое время в Мадриде я познакомилась с влиятельной парой – доном Кармело и доньей Ауророй, у них в доме я и пряталась несколько недель от красного террора. Он состоял в Фаланге, имел связи в правительстве Франко. Он нашел мне хорошего адвоката, который позаботился о том, чтобы обвинениям против меня не дали ход. К тому же никто не был заинтересован в огласке истории с твоей матерью. Что начали бы говорить о надзирательницах и о Дочерях милосердия, если бы стало известно, что заключенная вот так легко сбежала из-под их надзора? Всё сохранили в тайне. Вся тюрьма считала, что Хуану увезли и исполнили приговор. Так оно и осталось навсегда. Вскоре после этого я принесла обеты, и настоятельница поспешила отправить меня подальше от Малаги. Вот так я начала преподавать в этой школе, где из-за войны не хватало учителей. С тех пор я здесь и живу.

Лали теребит подбородок, как будто этот машинальный жест помогает ей все осмыслить.

– А после ты ничего не слышала о Хуане? – спрашивает севильянка.

– Ничего. Я молилась Господу о том, чтобы ей удалось сбежать. Но так и не узнала, получилось ли у нее. Иногда меня тянуло о ней кого-нибудь расспросить, но я не решилась, ведь я была под следствием из-за того, что дала ей уйти. Так что я оставила это дело и уповала на милость Божью. – Она складывает руки в молитвенном жесте.

Звенит звонок, извещая об окончании большой перемены. Сестра Мария поднимается и приглашает женщин к выходу из класса. «Оставайтесь на обед, поговорим еще?» – предлагает она. Лали и Альба с энтузиазмом соглашаются. Они обедают в общине – сестра Хоакина приготовила для десятка монахинь и двух нежданных гостий сочное тушеное мясо с картошкой по-бедняцки – и за едой продолжают говорить о прошлом, которое свело сестру Марию и Лали в самом неожиданном месте.

– Так ты с тех пор не преподаешь? – спрашивает монахиня у Лали почти под конец обеда.

Та макает кусочек деревенского хлеба в соус от жаркого.

– Я два раза подавала апелляцию, чтобы оспорить решение комиссии по чистке, но ни комиссия провинции, ни Высшая комиссия в Мадриде не оправдали меня. Я не была ни штатной учительницей, ни политической активисткой. Только соблюдала закон и старалась зажечь в своих учениках, детях крестьян и батраков, любовь к учению. Но я скоро поняла: есть люди, которые считают нечто настолько простое, настолько чистое и полезное угрозой. Дети крестьян должны были оставаться детьми крестьян.

Сестра Мария ничего не говорит. Молчат и остальные монахини, внимательно слушавшие защитную речь старой учительницы, и смотрят на нее с некоторым опасением.

Да, Лали понимает, что сказала лишнее. В конце концов, они часть этой системы образования и служат режиму, который лишил многих республиканских учителей права преподавать.

Одна из монахинь, сестра Бланкита, решается ей возразить:

– А как же республиканцы провозглашали свободу, а сами запретили обучение в религиозных орденах? Это, по-вашему, свобода?

Лали понимает, что угодила в тупик.

Монахини смотрят на нее, кто с любопытством, кто с осуждением. К счастью, сестра Мария вовремя приходит на выручку:

– Сестра Бланкита хочет сказать, Лали, что было хорошее, но и дурного совершалось немало. До войны, во время нее и после. Много монахинь погибло. Каждая из нас потеряла сестер, некоторые из присутствующих тоже были на грани гибели. Но и то, как поступили со множеством других людей, тоже было несправедливо. Например, то, как обошлись с тобой. Или с матерью этой девушки. Это не было правосудие Божие, думаю я.

Монахини переглядываются. Некоторые отводят глаза и принимаются сосредоточенно доедать суп или разламывать хлеб, безразличные и как будто уже привыкшие к подобным высказываниям сестры Марии, которая, кажется, при любой возможности отстаивает идеи, какие больше никто из них не решается обсуждать.

Сестра Бланкита молчит, и сестра Мария снова обращается к Лали:

– Позволь тебе кое-что сказать. Сейчас тоже немало таких детей, как те, кого ты учила в той деревне в сьерре. Детей, которым нужно привить любовь к учению. Крестьянских детей, которые, я уверена, могли бы в будущем поступить в университеты. Вот в чем состоит наш труд. Посвятить себя им. Помочь беспомощным. И я буду молиться Господу о том, чтобы настал день, когда ты снова сможешь этим заниматься. Вернешь то, что по праву принадлежит тебе.

«Сеат–600» мчится по дороге, а Лали на пассажирском сиденье по-прежнему думает над тем, что сестра Мария сказала в конце обеда. Потом подали десерт, домашний рисовый пудинг, который Альба съела с большим удовольствием, а севильянка едва попробовала, поглощенная размышлениями о том, права монахиня или не права.

Ей всегда трудно воспринимать слова, исходящие от человека с распятием на шее, потому что у Лали непросто складывались отношения с теми, кто связан с церковью.

После десерта они пили кофе, пока не пришло время вечерних занятий, и тогда Лали с Альбой простились с сестрой Марией, вволю с ней наобнимавшись, чтобы наверстать упущенные годы.

– Надеюсь, мы еще встретимся, Лали, – сказала монахиня. – Я несколько раз в год бываю в Севилье, приезжаю повидаться с сестрами нашей конгрегации. Я тебе позвоню.

Лали кивнула. Они пообещали друг другу, что непременно скоро встретятся, но севильянка знает, что такие обещания редко исполняются. Однако она не преминула улыбнуться и искренне махала рукой на прощание, когда машина Альбы отъехала от хаэнской школы.

– Если не будет пробок, – говорит ей Альба на выезде из города, – то приедем как раз к ужину.

Лали кивает. Альба держит правую руку на руле, в левой у нее сигарета, дым которой уносится в приоткрытое окно со стороны водителя. Поскольку уже довольно поздно, она предлагает Лали переночевать в поместье Басан.

– А завтра с утра поедем в Севилью, когда я закончу с кое-какими делами, которыми нужно заняться. Или можем остаться еще на денек. Я бы тебе показала родительский дом.

Лали соглашается. Она чуть ли не впервые в жизни так далеко от дома и после посещения Хаэна вошла во вкус. Альба сообщает, что до земель графов де Басан всего каких-то сто километров, поскольку они на границе провинции Сьюдад-Реаль с Хаэном.

– Дорога долгая потому, что до самого конца Деспеньяперроса сплошные повороты, но я эту трассу знаю как свои пять пальцев, – успокаивает ее Альба.

Деспеньяперрос – кошмар для дальнобойщиков и тех, кого быстро укачивает. Лали об этом прекрасно знает, но все равно соглашается. К счастью, ее никогда не тошнит в машине.

– А какими делами тебе нужно заняться? – спрашивает она у Альбы, когда они преодолевают первые крутые повороты.

Альба въезжает на национальное шоссе N-IV после Байлена.

– Родители много финансовых вопросов оставили нерешенными. Они были уже немолоды, и граф предпочитал все делать по старинке – ну, ты понимаешь. Ни счетов, ни расписок, только устные договоренности. На какие-то земли просто нет документов на право собственности, а какие-то сделки оформляли одним рукопожатием.

Лали усмехается.

– Ладно, ведь это в порядке вещей для аристократов, разве нет?

– Да, но я юрист, – отвечает Альба и затягивается сигаретой.

Севильянка кивает. Она знает, что Альба юрист, но больше ей почти ничего не известно. Все эти дни они разъезжали с одной целью: узнать судьбу Хуаны. Однако Лали почти не пыталась ничего выяснить о ней самой – о той, которая родилась у нее на глазах и которую вырвали из рук матери как раз перед тем, как след затерялся.

– А где ты работаешь, Альба? Ты мне так и не рассказывала.

– В Мадриде, в юридической конторе, которая специализируется на трудовом праве. Мы помогаем решать трудовые споры, а кроме того, выступаем за независимость адвокатуры, поддерживаем связи с гражданскими движениями и координируем тех, кто хочет возвращения демократии в Испании.

Лали ахает.

– Сколько дел!

– Это далеко не все! – отвечает Альба с гордым видом. – Еще мы координируемся с юридическими конторами по всей стране. Например, несколько лет назад на юридической конференции в Леоне нас собралось больше тысячи – тех, кто убежден, что Испания должна двигаться к демократии, покончить с политическим волюнтаризмом и укреплять связи с Европой. Там были юристы разных политических взглядов, но знаешь, что нас всех объединяло?

– Что же?

– У нас больше нет страха перед диктатурой.

Лали кивает, не сводя глаз с извилистой дороги, пересекающей Сьерра-Морену.

– Может быть, именно это и было нужно: чтобы появилось поколение, которое больше не боится, – отвечает она, помолчав некоторое время.

Слушая, как увлеченно Альба говорит о своей работе, Лали невольно снова думает о Хуане и Сальвадоре, ее отце. Какое удивительное совпадение, думает она, что дочь в конечном счете пошла по стопам родителей, которых даже не знала: стала юристом, как отец, справедливой и смелой активисткой, как мать.

Лали взволнованно ей улыбается.

– Знаешь, ты выросла как раз такой, какой хотели бы тебя видеть родители.

Альба обращает на нее взгляд блестящих синих глаз, таких же, как у матери.

– Спасибо, Лали. Даже если мы так и не узнаем, что с ней стало, эти твои слова будут мне утешением.

И она тянется пожать руку старой учительнице, которая, не удержавшись, прослезилась.

Потому что Лали всегда была слаба на слезы.

Через час, когда день клонится к закату и небо на западе окрашивается в оранжевый, Альба указывает рукой в конец шоссе местного значения, которое идет среди пшеничных полей и пашен с тех пор, как горы остались позади.

– Вон там, на холме, – говорит она. – Это всё земли графства.

Лали прищуривается, чтобы рассмотреть белое старинное здание, которое венчает холм, усеянный оливковыми рощами и виноградниками и окруженный ровными распаханными полями, где уже приготовлены борозды для весеннего сева. Альба тем временем съезжает на грунтовую дорогу, на которой приходится снизить скорость.

«Сеат–600» подпрыгивает на камнях, испытывая на прочность подвеску.

– Моя семья управляет этими землями уже несколько веков, – продолжает Альба. – Отец очень любил перебирать родословную графов де Басан: некоторые обладали немалым весом при дворе того или иного короля. Например, мой предок дон Роман Басан-и-Хирон, как гласит семейная хроника, служил при дворе Фердинанда VII. В лучшие времена у нас были целые гектары оливковых рощ и виноградников и поля по всей комарке, на которых трудились сотни батраков. А теперь остался десяток человек и земли вокруг этого холма.

– Это тоже немало, правда? Сказать тебе, какие у меня земельные владения? – шутит Лали.

Альба морщит нос и усмехается.

– На самом деле, Лали, знаешь, что я думаю со всем этим сделать? Оставить все работникам, чьи семьи целыми поколениями трудились на нашу семью. Хенаро, Мингито, да хоть Фелисе, моей экономке. Потому что мне самой все это не нужно.

Лали удивленно кивает. Она не раз встречала людей, у которых высокие идеалы только на словах: мол, я обеими руками за революцию и пролетариат, держитесь подальше от моего кошелька.

Севильянка молчит, пока Альба, въехав за ограду, ставит машину на свободное место в гараже. Рядом припаркован огромный «Мерседес», а слева мощеная дорожка ведет ко входу в дом.

– Ух ты! – восклицает Лали, потрясенно оглядываясь вокруг.

Выйдя из машины, учительница – которая все-таки намного старше своей спутницы – потягивается до хруста в спине и несколько секунд разминает затекшие ноги, как после посадки самолета. Альба окликает ее с дорожки, призывая обратить внимание на внушительный фасад в неоклассическом стиле.

– Его перестроили по распоряжению деда моего отца. Похоже, тогда была такая мода – в подражание греческим храмам. Кстати, надо будет непременно показать тебе сад – бабушка задумала его в стиле рококо. В детстве я обожала там бродить среди фонтанов и диковинных скульптур.

Лали улыбается, вообразив, как маленькая Альба играет в огромном саду: ловит фей или устраивает чаепитие с Безумным Шляпником. Тем временем юристка, не переставая рыться в сумке в поисках ключей, зовет учительницу последовать за ней к главному входу.

Ключи она так и не находит («Да куда же я их сунула, черт возьми!»), но они оказываются не нужны: когда Альба и Лали поднимаются по парадной лестнице, дверь перед ними уже открывается.

Экономка поднимает взгляд.

Женщины встречаются у самой двери.

– Лали, знакомься, это Фелиса.

Тридцать четыре года, семь месяцев и двадцать четыре дня спустя.

– Лали?

Но Лали застыла.

Потому что эту женщину зовут не Фелиса.

Эту женщину зовут Хуана.