Женская тюрьма Малаги, сентябрь 1937 года

Сестра Мария прекрасно знает, что хорошая монахиня должна быть прежде всего благоразумной. Так ее наставляли: не привлекать внимание, не слушать чужие разговоры, ни во что не вмешиваться и не брать на себя инициативу ни в каких делах, кроме тех, где требуются забота, милосердие и усердная молитва. Ей это всегда казалось странным, потому что книги учили послушников совсем другому: завещал же Господь Адаму в поте лица его есть хлеб, а Еве – в болезни рождать детей.

Сейчас поздний вечер, и мать-настоятельница вызвала сестру Марию в свой кабинет в тюрьме. Послушница знает, что ей скоро предстоит принести обет и вступить в орден Дочерей милосердия. Знает, что настоятельница будет с ней говорить о дальнейшей службе. Знает еще много всего, но предпочитает держать при себе.

Чтобы попасть в кабинет настоятельницы, расположенный за ризницей, нужно обойти капеллу по узкому коридору, похожему на галерею в готическом соборе. Там почти не слышен шум из камер, гул голосов заключенных, которые после обычного ужина (жидкий суп, лежалый хлеб, кусочек сала) коротают время до отбоя за разговорами.

И в этой спокойной, безмятежной тишине сестре Марии удается расслышать негромкую беседу за приоткрытой дверью кабинета. Она тут же застывает на месте. Потом, припав всем телом к стене, незаметно подкрадывается.

«Никогда не подслушивай», – говорили ей. Хоть сказано «Приклони ухо свое», послушницам запрещено идти этим коротким путем. Но сестра Мария нарушает запрет; она подбирается к двери, словно змея на охоте, и заглядывает внутрь, за порог. Мать-настоятельница сидит за столом из красного дерева, перед ней стоит Росаура, главная надзирательница, как всегда, в безупречной униформе, с пучком-ракушкой на голове.

Их разговор сух и немногословен, так что сестра Мария мало что может разобрать. Лишь несколько слов. Письмо. Ребенок. Хуана.

Хуана, да, Хуана. Это имя точно прозвучало, и, кажется, его произнесла настоятельница, сестра Рафаэла, своим спокойным тоном, который наполняется змеиным ядом, когда она чем-то недовольна. Сестра Мария за дверью прислушивается, рискуя быть обнаруженной – тогда ей грозит наказание или, хуже того, исключение из ордена, ведь ей совсем скоро приносить обеты, – и наконец различает слова:

– …в письме из лаборатории Вальехо-Нагеры. Меня спрашивают, что мы собираемся делать с ребенком красной учительницы. Хуаны. – Настоятельница ненадолго замолкает. Она кладет письмо на стол и пробегает по строкам взглядом поверх очков, чтобы найти нужную фразу. – Девочку следует очистить от красного гена ее родителей, дав ей возможность получить целительное воспитание в благонамеренной семье.

Настоятельница поднимает взгляд на Росауру, и та отвечает серьезно и прямо, будто стоит перед военным трибуналом:

– Первый вариант – выбрать кого-то из ее родственников после того, как смертный приговор будет приведен в исполнение.

Сестра Мария за дверью зажимает рот рукой. Она знает, что казнь Хуаны неизбежна: учительницу известили об этом несколько дней назад. Короткое письмо сообщало о приговоре, не подлежащем отмене; военный совет уже отклонил апелляцию. В этом письме было следующее:

Настоящий Совет считает доказанным, что подсудимая Хуана Очоа Рамирес, ранее замеченная в нарушениях общественной морали, состоит в социалистическом синдикате Всеобщего союза трудящихся и активно содействовала левацкому восстанию, как то: участвовала в экспроприации земли и наносила ущерб ряду лиц, близких Национальному движению, в числе коих приходский священник дон Сатурнино Серрано, своим свидетельством удостоверяющий, что подсудимая в ходе осуществления преподавательской деятельности в дер. Алькала-дель-Валье проявляла высшую степень нерелигиозности и пропагандировала чуждые ценности.

Ввиду того что действия подсудимой доказаны и образуют состав преступления, предусмотренный п. 2 ст. 258 Военно-уголовного кодекса, и пользуясь полномочиями, определенными ст. ст. 172 и 173 Военно-уголовного кодекса, настоящим Советом подсудимая признается виновной в участии в мятеже с отягчающим обстоятельством (антирелигиозная деятельность) и приговаривается к смертной казни через расстрел.

Новость вызвала слезы – у Фрихильяны, Хосефы, Ангустиас, даже у сестры Марии; тайные, скупые слезы, и слова о том, что Бога нет на свете, и ярость, которую сдерживали, стиснув зубы крепче, чем врата левиафановой пасти.

– Антонио Вальехо-Нагера предлагает другое решение, – объясняет настоятельница, подняв взгляд от письма. – Решение, которое гарантирует, что девочка получит христианское воспитание.

Женщины смотрят друг на друга. Из-за приоткрытой двери за ними наблюдает пара маленьких глаз.

– Что за решение? – спрашивает Росаура.

Сестра Мария всю жизнь будет считать, что ее туда привел Господь.

Что нет никакой свободы воли, а все творится по замыслу Всевышнего, а этот замысел для нее был в том, чтобы услышать слова, которые будут сказаны дальше.

– Есть одна семья в Сьюдад-Реале, они не могут иметь детей. Граф де Басан и его супруга. Вальехо-Нагера ручается, что это достойная семья. Хорошие испанцы.

Росаура ничего не говорит. Только кивает, понимая, о чем ее просит настоятельница. Вскоре сестра Рафаэла объявляет разговор оконченным, и надзирательница выходит из кабинета, чуть не столкнувшись в коридоре с молоденькой послушницей, которая никогда ей не нравилась.

– Ох, простите, сеньора, – извиняется сестра Мария, делая вид, будто только что подошла.

Монахиням не полагается быть мастерами скрытности.

– Смотрите куда идете, послушница, – огрызается Росаура.

Должно быть, уже стемнело. Сестра Мария стучится в дверь кабинета. Она беседует с настоятельницей об обетах, которые скоро принесет, и говорит, что, когда вступит в орден, хотела бы избрать своей миссией преподавание – такое решение она приняла тут, в тюрьме. Сестра Рафаэла одобряет ее выбор: «Мне кажется, это превосходное решение», – а сестра Мария продолжает думать о том, что успела сейчас тайком услышать о письме, которое настоятельница даже не позаботилась от нее спрятать.

– Христианские учительницы – вот что понадобится растерзанной Испании, когда кончится война, – заключает монахиня.

Но сестра Мария не отвечает. Она не сводит глаз с предмета, лежащего на столе рядом со злосчастным письмом.

Ключ с головкой в виде креста, на красном шнурке.

– О, да, конечно. Именно так. Учительницы, – запинаясь, говорит девушка.

Ключ, с которым настоятельница никогда не расстается и который, как известно послушнице, отпирает единственную дверь в здании, где никогда нет надзирательниц. Дверь, ведущую из ризницы наружу.

Сестре Марии известно, что все случится нынче ночью прямо перед рассветом. Она узнала об этом, пустив в ход таланты, которые ей, монахине, не следует выставлять напоказ, дабы не вызвать гнев настоятельницы.

Шпионить, скрываться в тени, задавать правильные вопросы в нужный момент она научилась в Мадриде, откуда сбежала несколько месяцев назад.

– Учительницу заберут завтра поутру, – сказала ей надзирательница, с которой они вместе дежурили в тюремной столовой.

Послушница изобразила на лице безразличие, как будто эта новость никак ее не затронула и скорая казнь Хуаны ничего для нее не значила.

– Раз ее приговорили к смерти, видно, есть за что, – заключила она с наигранным равнодушием. – Только дочку ее жалко – останется одна на белом свете.

А вот надзирательница не скрыла сожаления. Они подали обед, и сестра Мария взялась за дело. Несколько дней она размышляла, как все устроить, и составила план не хуже того, который придумали в мадридской организации «Синее спасение»[21], чтобы вывезти ее из столицы, где ей угрожала опасность, потому что красные преследовали служителей церкви.

Сколько священников, сколько монахинь пали жертвами!

«И посмотрите, что я теперь делаю, – язвительно говорит она сама себе, – пытаюсь помочь одной из красных».

Стоит глухая ночь. Слышно только, как кто-то иногда всхрапывает, но заключенные уже привыкли к этим звукам, как к уханью совы или стрекоту цикад. Молодая послушница выходит из своей комнаты и направляется в северную галерею тюрьмы, где находится отделение матери и ребенка.

Кто-то ей однажды сказал, что под покровом ночи творятся только дурные дела.

Она вспоминает эти слова, шагая по длинным коридорам мимо камер, где вповалку спят заключенные. Если кто-то встретится по пути, например одна из дежурных надзирательниц, которые стерегут входы и выходы, сестра Мария скажет, что ей нужно в капеллу, помолиться. Но ей никто не встречается, и вот послушница поднимается в отделение матери и ребенка, ступенька за ступенькой, как будто шагает по тонкому стеклу, и ее сердце колотится прямо у горла.

Она ощупью поворачивает ручку двери и осторожно входит в отделение, которое освещают только огни города, проникающие через зарешеченные окна.

Никто не шевелится. Некому ее остановить. Сестра Мария убеждается, что дежурная надзирательница дремлет в кресле у стены, рядом с кроватями нескольких заключенных и их детей. Сейчас в отделении содержится шесть детей и четыре младенца, которые спокойно спят рядом с матерями, не ведая о недоступной свободе.

Сестра Мария делает несколько осторожных шагов: вдруг надзирательница не спит, а только клюет носом. На несколько секунд она замирает как статуя, высматривая кровать Хуаны, возле которой стоит колыбелька ее дочери. Узнав учительницу – она на одной из кроватей, стоящих в ряд под окнами, – сестра Мария аккуратно, крадучись, приближается к ее изголовью.

Она бросает взгляд на Эсперансу – малышка спит, как, должно быть, спят ангелы, не ведающие хаоса.

А потом наклоняется разбудить заключенную.

– Хуана… – шепчет она. – Проснись.

И легонько треплет ее по плечу, пока синие глаза кордовской учительницы не открываются, как от кошмара.

– Ч-что такое? – спрашивает она.

Послушница подносит палец к губам. Потом, еще раз оглядевшись по сторонам, садится на кровать поверх одеяла и простыней, осторожно, словно исповедник у одра умирающего.

– Слушай внимательно, Хуана, – говорит она. – У нас мало времени.

У смерти лицо Росауры.

Главная надзирательница первой входит в отделение матери и ребенка еще затемно, при свете нескольких масляных ламп и огней Малаги, еле виднеющихся сквозь зарешеченные окна.

Следом идут еще три надзирательницы и священник, который окормляет тюрьму.

– Хуана Очоа, – громко объявляют они.

Их не беспокоит, что из-за шума просыпаются дети и вздрагивают другие заключенные. Пусть знают, что в любой момент может наступить их черед – от правосудия никому не уйти.

– Не кричите так, Росаура. Не надо будить малышей.

Хуана их ждала. После визита сестры Марии она провела остаток ночи, прижимая к себе Эсперансу, стараясь надышаться ее запахом, воображая все возможные варианты будущего, которые ждут малышку без матери.

Несколько минут назад она услышала палачей: они разорвали тишину ночи моторами грузовиков и голосами, перекидываясь шуточками и смехом. Хуана знала, что это они, те, кто спустит курок, и задумалась, скольким заключенным предназначены сегодня пули: шести, двенадцати, двадцати, как в прошлый раз?

– На выход, Хуана.

Учительница садится в постели, потом встает. Подняв взгляд, она замечает, что многие заключенные и дети уже проснулись. Она смотрит на некоторых и улыбается им с достоинством мученицы. Чей-то младенец начинает плакать, но это не Эсперанса, не ее Эсперансита, которая по-прежнему крепко спит.

– Прощайся с дочерью, – приказывает главная надзирательница.

Хуана прощалась с ней последние несколько часов, у нее уже кончились слезы. Она прижимается к малышке с долгим поцелуем и передает ее на руки одной из надзирательниц, Марии Хосе, которая стоит за спиной Росауры.

– Это одеяльце ей сшили заключенные из двадцать третьей камеры, – говорит Хуана. – Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы оно не потерялось, – просит она, обращаясь ко всем надзирательницам, и в последний раз проверяет, хорошо ли укутана дочка.

Мария Хосе кивает. Хуана предпочла бы, чтобы на ее месте была Долорес, которая присутствовала при ее родах и заботилась о малышке, пока работала в этой тюрьме, но ее недавно перевели на другую службу. Долорес точно сберегла бы это одеяло, сшитое Фрихильяной и Ангустиас.

Она гадает, сохранят ли его те, кто будет растить Эсперансу.

Несколько дней назад, когда она получила уведомление о казни, Росаура потребовала, чтобы Хуана назначила, на чье попечение оставит ребенка.

– У меня есть двоюродная сестра, которая сможет о ней позаботиться. Она подтвердила мне это письмом.

Это ее двоюродная сестра Гертрудис, дочь тети Раймунды, одна из немногих родственников, что остались у Хуаны в деревне. Но у Испании были другие планы на Эсперансу: земли в сельской местности Ла-Манчи и дворянская фамилия. Об этих планах Хуана узнала сегодня ночью из тайного разговора с молодой послушницей.

Но та кое-что придумала. И эта задумка начинается с двух слов, которые оказываются полной неожиданностью для всех присутствующих, особенно для Росауры. Два слова: «Хочу исповедаться».

Главная надзирательница озадаченно молчит. Потом оглядывается на священника, который стоит на пороге отделения матери и ребенка, вертя в руках деревянное распятие.

– Имеет право, – отвечает он.

Росаура, смирившись, все-таки кривит лицо от досады.

– Только не затягивайте, святой отец, а то ребята торопятся, – предупреждает она и цокает языком.

Священник знаком приглашает Хуану последовать за ним, в тюремную капеллу, которая находится в противоположной галерее. Переступив порог, он берет ее за плечо и наставительным тоном произносит:

– Никогда не поздно обратиться к Господу, дочь моя. Даже таким, как вы.

Хуана молча кивает. Она прикладывает все силы, чтобы сохранить спокойствие, пока удаляется от Эсперансы, спящей на руках у надзирательницы, которая старается не разбудить малышку. Ей кажется, что сейчас в полу разверзлась бездна, навеки отделяющая ее от дочери.

Множество вариантов будущего, которые останутся для Хуаны неведомыми.

– Покаяние – величайший акт любви, который ты свершишь ради дочери, – продолжает нравоучения священник. – Он обещает, что вы встретитесь в иной жизни, понимаешь?

Просьба Хуаны явно его удивила: за месяцы, проведенные в заточении, кордовская учительница то и дело вступала с ним в конфликт.

То не хотела читать «Отче наш».

То не принимала облатку.

Вдобавок наотрез отказалась крестить Эсперансу.

– Понимаю, святой отец, – отвечает Хуана, следуя плану, который они с сестрой Марией составили ночью.

Надзирательницы идут следом. В тишине утра каблуки Росауры и ее подчиненных гулко стучат по желтым плиткам коридора, ведущего из отделения матери и ребенка в капеллу с распятой фигурой над маленьким алтарем и несколькими рядами скамеек с подставками для коленопреклонения.

Там умещается чуть меньше сотни прихожан, поэтому заключенные ходят к мессе в несколько смен.

Хуане обычно выпадало идти в числе последних, иногда к этому времени уже кончались облатки, и это освобождало ее от причастия.

Войдя в капеллу, священник осеняет себя крестным знамением. Хуана делает то же самое.

– Это твоя первая исповедь? – спрашивает он.

Затем он делает знак надзирательницам подождать за дверью капеллы, желая обеспечить подходящую обстановку для того, чтобы кающаяся заключенная поведала о своих грехах.

– Только недолго, святой отец! – предупреждает Росаура из-за двери.

Священник морщится, раздосадованный настойчивостью надзирательницы. «Подождете!» – кричит он в ответ, рассчитывая расположить к себе Хуану, которая пока не понимает, что ей делать.

Последний раз она исповедовалась, когда училась в школе.

– Радуйся, Мария пречистая.

Это она все-таки помнит: «Без греха зачатая», – как будто внутри нее что-то терпеливо дожидалось возможности выйти на свет.

– Скажи, в каких грехах ты хочешь покаяться, дочь моя?

Хуана молчит. Она даже не знает, что говорить, но долго молчать нельзя. Она бросает взгляд на дверь слева от алтаря – как объяснила сестра Мария, за ней ризница, а оттуда изогнутый коридор ведет в службы Дочерей милосердия. Да, это именно та дверь, о которой говорила послушница.

– Я буду ждать за этой дверью. Когда закончишь исповедоваться, я войду и скажу, что меня прислала настоятельница. Она пожелала, чтобы в последний путь тебя проводила одна из Дочерей милосердия.

Хуана, лежа в кровати, посмотрела на сестру Марию и с сомнением нахмурилась.

– И тебе поверят?

Послушница кивнула, уверенная в своих словах.

– Я уже поговорила с сестрой Рафаэлой. Сказала, что хотела бы с тобой проститься. Мать-настоятельница очень меня ценит. Из-за того, что я перенесла в красном аду.

Священник пытается знаком ободрить Хуану и ловит ее потерянный взгляд своими серыми глазами в обрамлении морщин.

– Дочь моя, в каких грехах ты хочешь покаяться? – повторяет он.

– Во многих, святой отец, – говорит она и начинает вспоминать события, которых никогда не было, случаи, которых никогда с ней не происходило.

Она безупречно исполняет роль кающейся преступницы, узревшей райские врата, но не ведающей, дано ли ей будет в них войти. Затем священник предлагает ей вместе с ним последний раз прочесть «Отче наш», прежде чем на нее обрушится огонь винтовок.

Это сигнал – «Отче наш».

Дверь слева от алтаря отворяется.

Потом голосок.

– Святой отец, мне надо увести заключенную. Требуют.

Хуана не шевелит ни единым мускулом, ничем не выдает волнения. Священник после секундного колебания соглашается, не задавшись вопросами, которые возникли бы у человека более проницательного.

Почему послушница?

Почему не из-за той двери, в которую они входили?

Вопросов возникнет немало, но никто не решится искать на них ответы, ведь того, что сейчас должно произойти, никогда не будет.

– Когда мы выйдем, я оставлю дверь открытой. Ты ударишь меня ножом, нанесешь неглубокую рану. Я скажу, что мы боролись. Что ты нашла ключ в кабинете настоятельницы и бросилась прочь, как душа, которую уносит дьявол. У тебя будет всего минута, от силы две. Тебе надо будет держаться темных переулков. Если повезет, будет еще темно.

Хуана поколебалась несколько секунд, гадая, не снится ли ей все это, не было ли предложение юной послушницы всего лишь несбыточной мечтой о побеге. Но та коснулась ее плеча и поторопила.

Нет, это был не сон.

– Х-хорошо, – согласилась она.

Сестра Мария берет Хуану под руку и ведет за собой.

Каждый шаг тянется как год.

Послушница поворачивает ручку, и Хуана оказывается в изогнутом коридоре, по которому проносится сквозняк из-за открытой двери.

Сестру Марию будут допрашивать, и несколько месяцев над ней будет висеть подозрение, что она позволила заключенной сбежать. Но все останется в строжайшей тайне. Нельзя же было афишировать, каким способом был совершен побег из тюрьмы.

Две или три секунды.

Хуана стискивает нож в кулаке и наносит сестре Марии удар в левое предплечье, пронзая ткань и кожу. Хлещет кровь. У монахини на всю жизнь останется шрам.

Еще две или три секунды.

Свобода пахнет илом и звучит как мягкий плеск спокойного моря.

– Подожди, скажи мне кое-что напоследок, – просит учительница, остановившись на пороге.

Сестра Мария зажимает рану правой рукой.

– Что?

На востоке появляются лучи беспощадного солнца.

– Их фамилию. Тех, кому отдадут Эсперансу.

Вдруг из капеллы доносится голос Росауры – похоже, уловку раскрыли.

– Говори!

Сестра Мария слышит, как кричат имя Хуаны. Как поднимают шум.

– Н-не могу! Беги!

Но Хуана сейчас, кажется, готова рискнуть всем.

– Графы де Басан! – сдается послушница и наконец выталкивает учительницу за дверь.

Кровь из ее руки брызжет на мостовую.

– Беги же, скорее!