С течением времени Лали забыла некоторые детали того вечера. Какую роль она играла в рождественской постановке, что говорили ее одноклассницы, та, что играла Марию, и та, что играла архангела Гавриила, или как сестра Пакита поняла, что с Лали что-то неладно, и какими словами Лали ей в конце концов призналась.

Но реакцию наставницы – глаза, сверкающие как две луны, скрежет зубов от еле сдерживаемой ярости – она забыть не смогла. Никогда.

Оставалось совсем немного до конца первого учебного триместра, и вся нежность, с какой сестра Пакита обращалась с ученицами в классе, в капелле или на прогулках во дворе, разом испарялась, как только дело касалось самого долгожданного момента в году.

– Девочки! – кричала она со сцены с либретто в руке. – Если вы и завтра собираетесь так выступать, лучше отменим спектакль!

Каждый год в ноябре, после праздника Всех Святых и дня поминовения усопших, наставница приступала к работе в классе с одной-единственной мыслью: чтобы рождественская постановка в этом году затмила прошлую.

– Еще раз, с самого начала!

И это была отнюдь не простая задача: в прошлом году родственники учениц аплодировали стоя целых четыре минуты.

– Вы меня слышали? – Она машет рукой на девочек. – Ну-ка, все по местам!

Впрочем, декорации в этом году благодаря содействию родительского комитета уже превзошли прошлогодние. Удалось достать несколько больших тюков шерсти альпака́, вифлеемские ясли ничем не уступали тем, что дали приют библейской чете беглецов, и все детали были на месте: и кусты, и гирлянды, и лампочки, изображающие звезды на небе, а главное, путеводная звезда, которая появится в нужный момент, когда сестра Пакита даст указание машинисту сцены, как в настоящем театре.

– Ну, сестра! Опять?

Все было готово к представлению, кроме артисток – девочки едва справлялись с волнением накануне выступления. Сбивались и Росарио, и Касильда, и Мария, и Теодора, но хуже всего дела обстояли у той, кому доверили одну из самых важных ролей.

– Лали, ты будешь святым Иосифом, – объявила сестра Пакита в начале ноября, когда стала распределять роли. – У тебя замечательно получится, вот увидишь.

Девочки поспешили занять свои места, чтобы повторить первое действие. В нем (сочиненном самой учительницей) Бог поручал архангелу Гавриилу найти на карте мира поселение народа Израилева, где живет Мария, роль которой играла маленькая Аманда. Пока шло действие, Лали ждала за кулисами, наблюдая за одноклассницами. Тут к ней подошла сестра Пакита, наклонилась к ней всем своим маленьким сухоньким телом и сказала девочке, у которой все чесалось от бороды и серого кучерявого парика:

– Ну-ка, рассказывай, что с тобой творится, Лали? Вчера у тебя все прекрасно получалось.

Этим утром на репетиции девочка сбивалась уже на второй реплике своего диалога с Марией, в котором они обсуждают, как им быть: ребенок вот-вот родится, а царь Ирод приказал его убить.

Бежать ли в Египет или оставаться в Иудее?

– Ничего не творится, сестра, – ответила Лали, опустив голову.

Она снова почесалась через бороду. Сестра Пакита настаивала, чтобы девочки репетировали сразу в костюмах, чтобы успеть к ним привыкнуть.

– Точно?

Монахиня знала, что девочка лжет. Она попыталась заглянуть ей в глаза, погладила по щеке и сказала своим обычным ласковым тоном:

– Ты же знаешь, солнышко, ты можешь со мной поделиться.

У них за спиной, на сцене, Бог рассказывал Гавриилу о юной деве, которая родит на свет Мессию. Архангел сомневался: «Жена плотника, Господи? Почему не царица?»

– Н-ничего со мной не творится… – повторила Лали, так и не поднимая голову.

Но секрет вертелся у нее на кончике языка, рвался на свободу. Она хранила его уже несколько недель, он отравлял ей настроение, мешал спать по ночам и не давал наслаждаться гимнами в школьной капелле.

– Правда?

Лали вдруг снова ее увидела, четко, как наяву.

Руку дона Андреса, ползущую по ее колену, словно гад земной.

– Тебя что-то тревожит. Я вижу, Лали. Ты давно перестала улыбаться, и я не знаю почему. Можешь и дальше держать все в себе, но это будет разъедать тебя изнутри. А можешь рассказать тому, кому доверяешь и кто поможет тебе с этим справиться. Необязательно мне. Может быть, маме. Может быть, папе. Только не держи вот здесь. – И она указала на сердце девочки, надавив пальцем на ее грудь сквозь кучерявую бороду святого Иосифа.

Только тогда Лали подняла взгляд. Ее глаза превратились в два водопада.

– Это случилось не так давно. На исповеди. Дон Андрес меня потрогал за ногу. Я испугалась и убежала. И с тех пор больше не ходила исповедаться. Принимаю причастие грешная.

– Что?

Лали помолчала, не переставая плакать.

– Я попаду в ад, сестра Пакита?

Монахиня обняла Лали за плечи и отвела подальше от сцены.

– Ты уверена, что так все и было, хорошая моя? – спросила она, вытирая девочке слезы тыльной стороной указательного пальца.

Девочка кивнула. Потом снова спросила:

– Я попаду в ад за то, что не хожу на исповедь?

На сцене Бог велел Гавриилу поскорее объявить Марии благую весть. На этом первое действие заканчивалось. Послышались аплодисменты девочек.

– Конечно, нет, Лали, – ответила наставница, сдерживая гнев. – Поверь, в ад ты не попадешь. И дон Андрес больше ничего тебе не сделает, поняла?

Лали снова кивнула, теперь с легкой улыбкой.

– Предоставь это мне, хорошо? А теперь иди и репетируй на здоровье.

Девочка так и не узнала, что было дальше. Она не знала, что сестра Пакита, сухопарая и низенькая, в тот день явилась в приход Святого Викентия Мученика и схватила дона Андреса за грудки.

Что монахиня сказала священнику, неизвестно, но в школе он больше не показывался.

В классе сестры Марии над доской висит распятие. Лали смотрит на резного деревянного Иисуса как зачарованная. На первый взгляд этот класс мало отличается от того, где севильянка вела уроки в сельской школе тридцать с лишним лет назад: два десятка парт, выстроенных рядами, черная доска, учительский стол как алтарь. Но некоторые детали в хаэнской школе все-таки выделяются. Например, календарь на 1972 год с изображением Девы Марии. Девизы конгрегации Святого Викентия: «Милосердие», «Мудрость» – на плакате возле окна, «Вера», «Мудрость», «Служение» – на другом, рядом с дверью. Пробковая доска с несколькими листами на кнопках: расписание уроков, правила поведения. И, конечно, непременное распятие, Господь, скорчившийся от боли буквой «s».

– Подождете меня в классе, хорошо? До конца урока физкультуры всего десять минут, – попросила сестра Мария, пока дети бегали по двору туда-сюда.

Лали и Альба кивнули. Дежурная монахиня проводила их и оставила в классе одних. Лали смотрит на расписание: после физкультуры начинается самое желанное для ребят время, большая перемена. Наверное, поэтому сестра Мария и договорилась встретиться с ними в классе.

– Сильно она изменилась? – спрашивает Альба после недолгого молчания, усевшись на одну из зеленых парт.

Лали отвечает не сразу. Она вспоминает послушницу, которую знала в малагской тюрьме.

– Кажется, что время над ней не властно, – говорит она наконец.

Альба усмехается.

– Врут нам монахини, – шутит она, – у них договор не с Богом, а с дьяволом.

Лали снова молчит. Она никогда не любила говорить о религии – возможно, из-за того, сколько у нее с этим связано противоречивых воспоминаний. С одной стороны, священник, который домогался ее, когда она была маленькой; с другой – та монахиня, сестра Пакита, которая вдохновила ее посвятить себя педагогике.

И, разумеется, сестра Мария, спасшая ее из карцера, который навсегда въелся в память Лали запахом сырости и мочи.

– Неизвестно еще, – продолжает Альба после паузы, – что будет с церковью, когда кончится диктатура.

Лали фыркает.

– Когда кончится? Ты так уверена, что она кончится? – спрашивает она, скептически приподняв брови. – Я вот сомневаюсь…

Альба смотрит ей в глаза, как смотрела ее мать.

– Кончится, Лали. Поверь. Уже дан толчок. Сколько бы ни говорили о том, что Франко собирается обновить режим, назначив нового главу правительства, Карреро Бланко или кого-то еще, – демократию уже не остановить. Все трещит по швам от старости. И сам он, и его камарилья, и диктатура.

Лали колеблется, не в силах сформулировать ответ. Она снова задумывается о том, насколько Альба похожа на мать: у нее так же горят глаза, когда она говорит, даже точно так же выступает вена посреди лба, пересекающая его, как река. Да, Альба похожа на Хуану, но вдобавок наделена дерзостью нынешней молодежи, которая, кажется, ни к чему уже не испытывает уважения – швы, старость, камарилья – и особенно к этой диктатуре, разрушить которую считает своим долгом.

– Не все так просто, Альба… – начинает она, но не договаривает.

Альба этого не замечает, но во взгляде Лали таится страх, который понятен только людям ее возраста: что с поколением Альбы, поколением их детей, с нынешней молодежью случится то же, что в свое время случилось с ее поколением, когда они покорили небеса, а затем кучка военных обрушила на них бурю войны.

А Лали и ее поколение если чего-то и боятся, помимо козней немилосердного дьявола, так это повторения. Повторения войны.

– Ясно, что непросто, Лали, но… – начинает возражать Альба.

Но ее перебивает дребезжание школьного звонка, призывающее учеников на перемену.

– Сестра Мария сейчас придет, – говорит Лали и смотрит через стекло двери в коридор, который кончается выходом во двор.

Она рада, что звонок избавил ее от необходимости продолжать этот разговор, который уже вела с собственными детьми: с Аной, а особенно со средним, Пако: Франко, диктатура, демократия.

Через несколько секунд толпа учеников шумно течет во двор: одни бросаются туда бегом, другие идут неторопливо, будто совершая променад.

Лали хорошо знаком этот шум.

Альба видит, как старая учительница наблюдает за детьми через стекло в двери.

Ее губы изгибаются в неожиданной улыбке.

– Ты по этому скучаешь, да? – спрашивает Альба.

Группа ребят лет восьми-девяти, встав посреди коридора, обменивается цветными карточками.

– По урокам? Скучаю, конечно.

«У меня такой нет!» – кричит один. «Что за нее дашь?» – интересуется другой.

– А почему ты не хочешь попробовать, Лали? Я имею в виду вернуться к преподаванию, – говорит Альба и берет учительницу под руку, чтобы говорить более доверительно. – Тебе нужно сделать только шаг, и я могла бы помочь.

Лали поворачивается и смотрит ей в глаза. А потом отвечает так же, как и прежде.

– Не все так просто.

Несогласие незримо витает между ними, и Альба снова не может придумать, как ответить. «До чего же упертая эта учительница!» – кажется, думает она, но что-то опять не дает ей подобрать такой довод, который убедил бы Лали, что времена изменились. Что все плохое уходит в прошлое.

– Почему ты захотела стать учительницей? – спрашивает она.

Лали снова молчит.

– Может быть, если ты вспомнишь, как нашла свое призвание, ты сможешь снова к нему вернуться.

Севильская учительница не хочет погружаться в воспоминания, но у нее не остается выбора.

Возможно, это произошло, когда она встретила сестру Пакиту – монахиню, которая научила ее читать, писать и видеть в мире красоту. Да, наверное, это от нее Лали заразилась желанием преподавать; иногда она ловит себя на мыслях о своей наставнице, о том, как та умела заставить каждую ученицу почувствовать себя особенной.

– Наверняка что-то способно вернуть тебе любовь к преподаванию, – настаивает Альба.

Но тут голос вырывает Лали из прошлого.

– Здравствуйте! – раздается за дверью.

Они и не заметили, как подошла сестра Мария. Альба и Лали отступают от двери, чтобы дать ей пройти, и монахиня короткими шажками приближается к севильянке, широко улыбаясь.

– Ах, ради Бога, дай я тебя обниму! – восклицает она.

Объятие длится несколько секунд. Лали чувствует покой, который исходит только от людей, избранных Всевышним. Она тоже улыбается.

– Ну, как ты, Лали? – спрашивает монахиня, и ее глаза блестят от волнения. – Ты не представляешь, как часто я за эти годы думала о тебе!

– Я о вас тоже, сестра Мария.

Монахиня морщится.

– Ой, ну давай на «ты», Лали. Мы же с тобой давно друг другу доверяем, правда? – улыбается она.

Потом она предлагает гостьям сесть на любые свободные места в классе. Следующие несколько минут они рассказывают друг другу о своей жизни, рисуя ее широкими мазками художника-импрессиониста. Как Лали вышла замуж за того ассистента психиатра, Клементе, который переквалифицировался в санитары. Как сестра Мария посвятила себя религии и образованию.

– Можешь себе представить, Лали? – спрашивает ее монахиня. – Когда я принесла обет, то выбрала своей миссией преподавание. И вот я тут!

Севильянка кивает.

– Как же ты стала учительницей? – спрашивает она ее, хотя на самом деле уже знает ответ: призвание пришло к ней, когда она познакомилась с ней и с Хуаной в женской тюрьме Малаги.

– После того, как я принесла обет, настоятельница велела мне избрать для себя дело, ведь в тюрьме я служила только временно, пока идет война. И я решила, что хочу преподавать. Если честно, меня вдохновили вы с Хуаной. Мне тронуло душу то, как вы учили всех неграмотных девушек в тюрьме. Я тогда подумала: и здесь тоже есть Бог.

Лали кивает. Она так и знала; что-то ей об этом говорило.

Некоторое время они молчат. Снаружи слышится гомон учеников, играющих во дворе. Наконец сестра Мария не выдерживает и произносит с нервным видом и все той же загадочной улыбкой:

– Ну что же, а теперь выкладывайте. Мне не терпится узнать, что вас сюда привело. Полагаю, вы приехали не просто поздороваться, ведь так?

Пришло время. Лали и Альба переглядываются.

– Видишь ли, – начинает севильянка, – ты уже знаешь эту девушку, Альбу.

Монахиня поднимает брови.

– Бывшая ученица? – спрашивает она озадаченно.

Лали качает головой.

– Вовсе нет. Возможно, ты ее помнишь под именем Эсперанса. Это дочь Хуаны.

Сестра Мария вскидывает руку к лицу.

– Хуаны? – переспрашивает она. – Кордовской учительницы?

Лали кивает. Монахиня ловит взгляд Альбы, малышки, которую она столько раз баюкала в отделении матери и ребенка.

– Н-не может быть… – нерешительно отвечает она.

Лали протягивает руку и гладит ее по плечу. Обе мысленно возвращаются на несколько минут в ту тюрьму.

– Это она. Поверь мне, – ласково, осторожно говорит монахине Лали. – И она хочет выяснить судьбу своей матери, потому что ее вырастила другая семья.

Сестра Мария перебивает ее, к удивлению обеих:

– Знаю, граф и графиня де Басан.

Молчание.

– Сестра Мария, скажите, что стало с моей матерью? – спрашивает Альба серьезным тоном, устремив на нее пронзительный синий взгляд.

Монахиня молчит, выдерживая паузу.

– Я хранила эту тайну больше тридцати лет, – отвечает она наконец. – Думаю, пришло время ее раскрыть.