Женская тюрьма Малаги, август 1937 года

Перед ней дедушка держит за руку внука. Лали с любопытством смотрит на него. Мальчик, кажется, не шевельнул ни одной мышцей с тех пор, как час назад они встали в очередь, которая к этому времени уже обогнула здание тюрьмы.

Жара давит, хотя Малага – это не то что Севилья, здесь ветерок со стороны порта немного облегчает удушливый жар, как будто исходящий из печи.

Мальчик вздыхает.

– Долго еще, деда? – спрашивает он.

Ребенок гладко причесан на косой пробор, аккуратно, как на модной картинке.

Дедушка смотрит на него и лаконичным жестом, выставив ладонь, просит еще потерпеть. Потом гладит внука по щеке и улыбается ему с такой же нежностью, с какой глядят херувимы с барочных картин.

– Чуть-чуть осталось, солнышко, – обещает он хриплым надтреснутым голосом.

Это второй раз, когда Лали приезжает навестить Хуану. Второй раз она стоит в очереди, чтобы попасть на еженедельное свидание по другую сторону черты, словно из быка на корриде превратившись в тореро. Ей даже кажется, что она узнаёт кое-кого из людей, стоящих в очереди перед ней и после нее: вот та женщина пришла повидаться с дочерью, вон молодые парни, еще почти дети, навещают мать.

Она гадает, пришел ли кто-то из них к заключенным из двадцать третьей камеры восточной галереи. Не пришли ли дедушка с внуком к Фрихильяне, Ангустиас, Эльвире, женам, матерям, дочерям, якобы обладающим красным геном, об обнаружении которого объявил тот психиатр после экспериментов в тюрьме.

– В порядке очереди и без лишних разговоров! – раздается голос надзирательницы от входа в тюрьму. – Документы и передачи готовьте для проверки!

Мальчик перед Лали нервно завертелся, не выпуская руку дедушки. Тот свободной рукой держит пакет, перевязанный камышовой веревкой. Лали тоже с пакетом, в который уложила все, что смогла достать в бакалее у дона Марсиаля, куда ходит за покупками с детства. Засахаренные орехи, солонина из свинины, кусочек сыра, семечки…

Она знает, что Хуана будет радоваться, как маленькая. Прекрасно знает.

Очередь начинает двигаться. Через несколько минут Лали подходит к посту проверки. Надзирательница, которая, кажется, не узнала бывшую заключенную, осматривает передачу и проверяет документы, где сказано, что она пришла навестить Хуану Очоа и ее дочь Эсперансу.

Только тогда, прочитав эти имена, надзирательница – ее прозвали Хромоножка, потому что она ходит, качаясь, как дрейфующий корабль, – поднимает взгляд и узнает ее.

– Ты, что ли?

Лали кивает.

– Как они там? – спрашивает она и ждет ответа от фалангистской надзирательницы.

Та бросает «нормально», едва оторвав глаза от документов севильянки.

– Пойдешь в третью группу. Десять минут, порядок сама знаешь.

Лали кивает и торопливо продвигается вперед, чтобы не отстать и не ругаться потом с кем-нибудь, кто попытается пролезть без очереди, желая пораньше попасть в зал свиданий. Она снова оказывается за дедушкой и внуком, которых тоже распределили в третью группу.

Первую и вторую группы уже повели внутрь. Там им снова придется стоять в очереди, потому что посещение во франкистской тюрьме – это прежде всего долгое упражнение в ожидании: несколько часов на ногах, из очереди в очередь, и все ради десяти минут в двух метрах от дорогого человека.

– Это все чтобы нас деморализовать, – сказала ей однажды женщина, которая стояла в очереди на свидание с дочерью. – Чтобы мы сдались и перестали приходить. Только не дождутся, клянусь памятью всех моих родных. Меня, девочка, никто не переупрямит.

Долгое ожидание располагает к беседам, которые, впрочем, не затрагивают политику – мало ли кто может слушать. Лали разговорилась с дедушкой о погоде, которая в этот утренний час уже обещает палящую жару. Они с внуком приехали из Мотриля повидать мать мальчика, Кораль, которая сидит в западной галерее.

Лали подмечает прямую, величавую осанку старика – с таким достоинством держатся бедняки, не стыдящиеся своей бедности. Он в шляпе, и Лали думает, что он, возможно, еще недавно носил кепку или берет – республиканские головные уборы пришли было на смену цилиндрам и буржуазным шляпам, но теперь в городах, взятых войсками франкистов, возвращалась прежняя мода.

«Победить или проиграть в войне – это надеть или снять шляпу», – подумала она как-то раз, когда, гуляя по франкистской Севилье, стала снова замечать федоры и котелки на головах мужчин.

– Наша очередь, деда! – вдруг восклицает мальчик, прерывая разговор старика и Лали о том, как утомительно добираться на грузовике: «По этим колдобинам, как ни усаживайся, все равно трясет».

Дверь, ведущая на галерею, открывается и выпускает вторую группу, которая только что побывала на свидании. Дальше одна из надзирательниц кричит: «Третья группа, на вход!» – обращаясь к следующим нескольким десяткам посетителей, которые ждут у двери, чтобы увидеться с близкими.

Они входят в зал свиданий и рассредотачиваются вдоль белой черты справа. Лали спешит занять место поближе к зарешеченным окнам, выходящим на реку, – там она встречалась с Хуаной в прошлый раз и надеется встретиться теперь.

Последнее ожидание длится пару минут. Другая надзирательница открывает дверь за чертой слева, ведущую внутрь тюрьмы, и заключенные торопливым шагом заполняют зал. Мгновенно поднимается гомон голосов, приветствий, выкриков, чтобы поскорее привлечь внимание заключенных и не терять ни одной из десяти минут, отведенных на краткую встречу.

– Я тут, Хуана!

Лали наконец видит ее и машет рукой. Хуана выходит одной из последних, у нее на руках Эсперанса, спокойная, невзирая на гул голосов.

– Привет, Лали! – говорит Хуана, наступив носком туфли на белую черту слева. – Я тебя и не ждала сегодня!

Одна из надзирательниц, следящих за нейтральной полосой, делает ей знак отступить назад. «Ноги, заключенная».

– А я по вам соскучилась, Хуана! – улыбается Лали.

Видя ее, Лали думает, что подруге невероятно к лицу материнство. Несмотря на скудный паек, недосып и отсутствие удобств, у Хуаны цветущий и здоровый вид. Волосы у нее собраны в милый хвостик, на ней такая же свежая сорочка, как у всех заключенных, она улыбается, синие глаза сияют.

– Ну-ка, покажи мне ее, как там Эсперансита?

Кордовская учительница поворачивает к ней ребенка, ясные глазки смотрят на заключенных вокруг. Лали прикрывает лицо ладонями – «Ку-ку!» – пока у нее не получается, несмотря на расстояние, вызвать у малышки улыбку.

– Как она выросла и какая красавица!

Она сдерживается, чтобы не сказать Хуане, как ей невыносимо хочется сделать несколько шагов вперед и приблизиться к ним. Но она знает, что накажут за это не ее, а подругу. Не раз заключенные оказывались в карцере из-за родственников, которые шагнули за черту в зале свиданий.

Но это желание никуда не делось, оно пульсирует в ее мышцах. Жажда обнять их и осыпать поцелуями.

– Ну что, как дела? Как тут все? – спрашивает Лали после короткой паузы.

Хуана снова прижимает Эсперансу к себе, укутав в тонкую пеленку.

– Тут время не движется, Лали. Сама знаешь. Все по-прежнему. Малышка уже улыбается и осваивается в мире, как видишь. В отделении матери и ребенка она всех очаровала. Даже надзирательниц, представляешь?

Лали кивает и шутит:

– Если ей досталась улыбка от матери, она из всех будет веревки вить.

Голоса вокруг становятся громче – приближается окончание краткого свидания. Так много надо друг другу сказать. Так мало времени.

– А у тебя как дела? – спрашивает Хуана. – Как семья?

Лали хочется все рассказать ей в мельчайших подробностях, как она рассказала бы в уютной обстановке какого-нибудь кафе возле Новой площади, где по-прежнему обслуживают тех, для кого война стала только небольшим перерывом в привычной жизни.

Сидя за столиком, она рассказала бы подруге, что недавно получила письмо с перечнем обвинений, которые ей предъявляет севильская комиссия по чистке в области начального образования: сочувствие Народному фронту, антирелигиозность, уклонение от участия в деятельности Национального движения.

– Мне не на что жаловаться, Хуана. Дома все хорошо, – врет она.

На самом деле она сейчас дописывает ходатайство, в котором отвечает на обвинения. Комиссия дала ей на это срок в десять календарных дней. Но ей потребуется не больше двух.

– Ну, мне тут кое-что прислали домой… – признаётся она наконец, стараясь говорить потише, чтобы не услышал никто из посетителей рядом с ней.

– Что прислали? – спрашивает Хуана и наклоняется над нейтральной полосой, чтобы лучше расслышать.

– Письмо из комиссии по чистке, – отвечает Лали. – Со списком обвинений, понимаешь?

Хуана за чертой слева морщится.

– Ну и что, ты же знала, что оно придет. Мне тоже несколько дней назад прислали. Я не увидела там ничего для себя нового. А тебя в чем обвиняют?

Лали объясняет, несмотря на расстояние и гомон голосов. Чтобы опротестовать все эти обвинения, она составила ответ, официальный, аккуратный и благочестивый, своим аккуратным почерком выпускницы католической школы.

Округлости «о», хвостики «а», змеиные изгибы «s».

– Мне дали десять дней на ответ, – подытоживает она. – Как и тебе, полагаю.

Для своей защиты Лали заручилась свидетельством директрисы католической школы, которая в письменном виде от имени преподавательниц заверяла, что девушка была примерной ученицей и преданной христианкой.

Мерседес верит, что это заступничество поможет, как будто уповая на чудо.

– Разве может кто-то не поверить словам монашек? – сказала она дочери, добившись, как победы, чтобы сестра Мария Луиса оказала им такую любезность.

Эсперансита вдруг расплакалась. Хуана принимается ее укачивать под колыбельную, и в считаные секунды малышка успокаивается.

– При подготовке материалов дела комиссия обычно обращается туда, где учитель работал, – говорит Хуана, убедившись, что Эсперанса уснула. – Так что на тебя, как и на меня, наверняка собирали показания в Алькала-дель-Валье. Неизвестно только, кого они опросили.

Лали кивает. На самом деле и она, и кордовская учительница прекрасно знают ответ. Комиссия наверняка обратилась к священнику, дону Сатурнино, и его прихожанам, таким как Пури или Хавьер, а они не преминули сообщить, что учительницы не ходили к мессе.

– Можно попробовать спросить у жителей деревни, – предлагает Хуана. – Возможно, кто-то еще готов свидетельствовать в твою пользу. Когда я отсюда выйду, наверное, попробую.

Лали удивленно поднимает брови, как будто спрашивая: неужели она верит, что кто-то в деревне вызовется им помочь в таких-то обстоятельствах? Хуана сама понимает, что сказала глупость.

– Ладно, на самом деле я в это не верю, – исправляется она. – Послушай, Лали, сделай то, что в твоих силах. В конце концов, в какой школе ты хочешь преподавать? – Она делает паузу, чтобы убедиться, что надзирательница, следящая за порядком, ушла в другой конец зала, отчитать родственников, которые хотели дотянуться до заключенной. – В школе для мальчиков-патриотов и домохозяек? В школе без поэзии и без критического мышления? Я не уверена, что хотела бы оставаться учительницей в такой школе. Во всяком случае, пока Испания в таких руках.

Лали тоже косится на надзирательницу: та несколько раз ударила дубинкой провинившуюся заключенную – кажется, ее зовут Маргарита. Да, Хуана права. Разве хочет она продолжать преподавать в школе, которая настолько далеко ушла от всего, чему Лали учили? Она хмыкает и спешит сменить тему, зная, что у них остается не так много времени до конца свидания.

Тут она вспоминает, что хотела еще кое-чем поделиться с Хуаной: рассказать про молодого человека, который так старается с ней сблизиться.

Она вздыхает.

– О, знаешь что еще? За мной ухаживает молодой человек. Пока что ничего серьезного, но он мне нравится.

Признание заставляет ее покраснеть, и у нее появляется красивая ямочка на левой щеке и юный блеск в глазах. Хуана смеется.

– Вот это да! И кто он?

Лали снова озирается вокруг, потому что кому-нибудь может быть знакомо имя, которое она собирается назвать. Имя молодого человека, работавшего в этой тюрьме всего несколько месяцев назад.

– Только ты меня не ругай, ладно? – просит она Хуану, стоящую в ожидании за нейтральной полосой. – Это Клементе. Помнишь его? Ассистент того доктора, который проводил эксперименты с красным геном. Но ты учти, Клементе от него отмежевался. Он больше не работает с доктором, потому что не согласен с тем, что они тут делали.

Хуана удивленно кивает.

– А он разве не фалангист? – спрашивает она.

Лали знала, что подруга об этом упомянет.

– Он вступил в молодежную секцию, чтобы уехать из своей деревни, – предлагает она заранее заготовленное оправдание. – Он славный парень, Хуана. Хорошо со мной обращается, и мои родные в нем души не чают. Родителям он очень нравится, представляешь? Мать все повторяет, что мне надо выйти замуж и строить семью. Раз уж я не могу преподавать, что еще мне остается?

Свисток и окрик надзирательницы перекрывают шум голосов:

– Заканчивайте, арестантки!

Заключенные и родственники вокруг девушек спешат закончить начатые разговоры. Однако Хуана после последних слов Лали молчит, как будто не в силах скрыть разочарование.

– Конечно, что еще тебе остается, – шепчет она и качает головой.

Лали прочла это по губам и увидела разочарование в синих глазах. Ей становится неловко, и она снова меняет тему.

– Кстати, Хуана, про твой суд что-нибудь известно?

Надзирательница, следящая за временем свидания, снова дует в свисток.

– Уже совсем скоро, говорят. Надеюсь, что мне разрешат растить дочь, – улыбается она и смотрит на Эсперансу и ее спокойное личико.

Заключенные и родственники прощаются, обмениваясь последними «я люблю тебя».

– На выход, ну-ка быстро!

Лали и Хуана машут друг другу на прощание, протягивая незримые нити воздушных поцелуев.

– Береги себя, Лали!

Севильянка еще не знает, что больше их не увидит.

– Все будет хорошо, Хуана!

Ее улыбка и спокойное личико самой очаровательной малышки на свете останутся в памяти Лали, даже когда год за годом, десятилетие за десятилетием воспоминания о подруге и ее дочери будут стираться.