Севилья, июль 1937 года

Вернуться – поблекнув, обзаведясь воспоминаниями, которые станут причиной бессонницы, ее верной спутницы с этих пор; вернуться – объятия Мерседес, ее запах, клевки ее поцелуев, будто мама-воробьиха кормит птенца; вернуться – улыбка отца сквозь слезы перед тем, как Лали бросается ему на шею, бегущие к ней сестры. Вернуться. Вернуться домой.

– Ах, моя Лали, Лалита моя, Господи!

Пришли бабушка, дяди и тети, двоюродные братья и сестры, заглянули соседки, но только через порог – вдруг кто подумает, что они тоже празднуют возвращение учительницы, которую подвергли чистке. Стоит по-летнему жаркий день, и Лали вернулась домой, будто Мессия, который воскрес и отодвинул каменную плиту, скрывавшую нетленное тело.

– Ах, девочка моя, малышка моя, ах.

Это не совпадение – во всяком случае, так хочет думать Мерседес, которая в молитвах истерла бусинки четок, – что всего несколько дней назад было пасхальное воскресенье, увенчавшее странную, небывалую Страстную неделю, на которой религиозным братствам пришлось одалживать друг у друга платформы-пасо и утварь, чтобы выйти на свое шествие.

– Представляешь, Ла-Иньеста и Сан-Бернардо вообще не выходили, – рассказывает Мерседес Лали о только что окончившейся Страстной неделе, первой после восстания. – Эль-Баратильо вышли с одним-единственным пасо, Лос-Хитанос вынесли только маленькое с Пресвятой Девой, а Ла-Макарена прошла короткой дорогой от церкви Благовещения, можешь себе представить?

Лали проходит по коридору, заглядывает в гостиную. Следом за ней идут все, кто ее встречал, во главе с матерью. Лали берет ее за руку и крепко сжимает.

– Тут все по-прежнему, мама.

Она не понимала, насколько ей не хватало этого прикосновения, шершавых рук матери, огрубевших от готовки и шитья так, как грубеют руки только у небогатых женщин. Мерседес смотрит на нее, сияя.

– Мы старались ничего не трогать до твоего возвращения, милая.

Тут вступает отец, Хосе:

– Потому что мы знали, что рано или поздно ты вернешься. Что все кончится благополучно.

Это он встречал ее у ворот тюрьмы, чтобы крепкими руками бережно подсадить в попутный грузовик до Севильи. Лали в дороге глядела в окно на подсолнухи и поля и в конце концов задремала.

Вот что значит свобода, подумала она потом.

– Конечно, папа, – отвечает она и делает усилие, чтобы улыбнуться отцу в ответ.

На самом деле ей вовсе не кажется, что все закончилось благополучно и жизнь не приготовила для нее новые сюжетные повороты, как в голливудском фильме. К примеру, ей еще только предстоит получить решение комиссии по чистке, которая уже много месяцев судит республиканских учителей и учительниц.

Но сейчас ей не хочется об этом думать. Лали идет по коридору дальше, к спальням, в комнату, которую делит с сестрами с самого рождения.

– Тут мы тоже ничего не трогали, сокровище, – поясняет мать.

И действительно, в комнате ничего не изменилось, хотя Кармина и Исабелита продолжали жить своей жизнью: старшая – жизнью галантерейщицы, которая скоро собирается замуж за приличного молодого человека, Исабелита, младшая, – жизнью бойкого подростка, вечно осаждающего Лали вопросами: «А откуда берется огонь?», «А что делают звезды на небе?».

Лали спит на верхнем ярусе двухъярусной кровати, над младшей сестрой. Кровать Кармины у другой стены маленькой, скромно украшенной комнаты: кружевная занавеска на окне, шкаф для одежды, за полки в котором сестры все время спорят, и тумбочка с лампой и маленьким алтарем с открытками и фигурками святых, разделяющая две кровати. Лали обводит комнату взглядом.

Да, мать права. Все по-прежнему.

– Знаете, чего мне хочется больше всего? – спрашивает она родителей, ждущих на пороге комнаты. – Рухнуть в кровать и проспать целый месяц.

Хосе и Мерседес смеются. Ничего на свете они так не желали, как снова увидеть, как Лали спит в своей неизменной кровати.

– Ну так ложись, мы тебе дадим поспать, моя хорошая.

Родители снова осыпают ее поцелуями и стискивают в объятиях, и Кармина с Исабелитой тоже, и бабушка, и родные, которые приехали ее встретить дома; она так тосковала по этим поцелуям и объятиям в те месяцы, что провела в тюрьме. Месяцы, которые тянулись как годы.

– Отдыхай, доченька, наконец-то ты дома.

«Ты дома». Никогда еще она не была так рада находиться тут, в этом доме, таком привычном и в то же время таком необыкновенном.

– Спасибо, папа, мама, – говорит она, уже проваливаясь в дремоту.

Дверь закрывается, комнату окрашивает спокойный полумрак. С улицы слышится суета апрельского вечера – ранняя жара многих побуждает выйти из дома. Но не Лали – она ничего так не желает, как провести тут, в своей комнате, следующие лет десять или двадцать. Упав на кровать, она с наслаждением вытягивается на упругом матрасе, и пружины кажутся ей мягче облаков.

Она хочет ни о чем не думать, но не получается. Перед ней встают лица тех, с кем она простилась в тюрьме: Фрихильяны, Луиситы, а главное – Хуаны, с которой она расставалась с обливающимся кровью сердцем.

Лали расцеловала ее миллион раз, повторяя, словно молитву о чуде:

– Пусть у тебя все будет хорошо, Хуана. Пусть ты тоже выйдешь на свободу.

А потом в последний раз взяла на руки малышку Эсперансу, которую тоже щедро одарила поцелуями так, как, наверное, могла бы одаривать только детей, родившихся из собственного чрева.

Сейчас, лежа в кровати, она вспоминает запах этой крошки, запах жизни, которая находит себе путь где угодно. Потом Лали закрывает глаза и вздыхает. Через несколько секунд девушка уже спит – она очень устала, но наконец-то всё позади.

В первые две-три секунды после пробуждения Лали со слипшимися глазами и горьким привкусом во рту думает, что она все еще в камере, дремлет, стиснутая между соседками, под зарешеченным окном, в которое падает свет луны и задувает легкий ветерок. Потом она садится в постели, оглядывается вокруг и различает силуэты: на кровати у стены свернулась клубочком Кармина, на нижнем ярусе мерно сопит и иногда всхрапывает Исабелита.

Глухая ночь; она, должно быть, проспала часов десять или даже двенадцать. Лали потягивается, поводит лопатками и свешивает ноги с края кровати, чтобы спрыгнуть. От удара об пол ее пронизывает током от стоп до колен. Но она нарочно не захотела смягчить падение, как будто желала по-настоящему почувствовать, что она здесь, что ей это не снится в тюрьме, в которой она провела последние месяцы. Лали выходит из спальни и в темноте идет по коридору в гостиную. Проходит через комнату к комоду, на котором стоит радиоприемник, выдвигает второй ящик, достает несколько листков бумаги и авторучку. Она сама сюда положила все необходимое, чтобы родные писали ей в Алькала-дель-Валье, и они исправно писали: скоропись Хосе, иногда – печатные буквы Кармины, – пока не пришла война и единственным способом связаться не стали тайные послания, которые Лали иногда удавалось передать домой.

Затем она берет с комода одну из свечей, которые стоят рядом с фотографиями с крестин и первого причастия, и роется в ящиках в поисках коробка спичек. Зажженную свечу она медленно несет к обеденному столу и садится, положив перед собой бумагу.

Пока весь дом спит, она принимается писать.

На конверте не будет ни адресата, ни отправителя, но она знает, как сделать так, чтобы письмо попало куда нужно. К Хуане.

Дорогая Хуана,

наверное, ты рада будешь узнать, что я уже дома. Добирались утомительно, было жарко и грузовик очень трясло, на дороге сплошные булыжники и колдобины. Но все было не зря: этой ночью я наконец спала в своей кровати. Кажется, я никогда в жизни не спала столько часов подряд. Дома все по-прежнему, будто не было никакой войны и я никуда не уезжала. И все-таки начиная с сегодняшнего дня, который еще не наступил (пишу тебе ночью, пока все спят), мне, по-видимому, придется строить новую жизнь, в которой, по крайней мере сейчас, не будет ни преподавания, ни тебя.

Ах, подруга, как же я буду по тебе тосковать! Из-за спешки и потому, что не хотела говорить при посторонних в отделении матери и ребенка, я так тебе и не рассказала в подробностях, как прошел суд. Трое военных, серьезные, хмурые, и я – наверное, десятая или одиннадцатая заключенная из тех, кого они принимали в то утро. Я вошла, они спросили мое имя, нашли у себя в бумагах мое дело, быстро пролистали, прочитали какие-то свидетельства, не сказав, чьи и откуда, и постановили, что я уже полностью отбыла наказание за свои преступления.

Да-да, именно так все и было. Вроде бы ходят слухи, будто Франко решил освободить место в тюрьмах, потому что ожидается приток новых заключенных по мере военных успехов Национальной армии.

Уверена, что и тебя скоро отпустят на свободу. Разве могут они не освободить молодую мать, когда так высокопарно прославляют ценность материнства? Хочется верить, что мы скоро увидимся, в Кордове ли, в Севилье – где получится. Или даже в Алькала, почему бы и нет? Ведь эта деревня по-прежнему наша, она нас объединила.

Дай Бог, чтобы мы снова смогли преподавать. Если не там, то где-то еще. Только нужно дождаться решения комиссии по чистке – его должны прислать в ближайшие недели, во всяком случае, так мне сказали. Но я не перестаю себя спрашивать: а какой мы найдем школу, если вернемся к нашей работе?

Потому что я не уверена, готова ли я служить образованию, которое снова строится вокруг тех ценностей, которыми так гордится франкистская Испания, сама знаешь: мальчикам – военно-патриотическое воспитание, девочкам – домоводство, чтобы непременно росли добрыми ангелами домашнего очага, как любят говорить в Женской секции Фаланги. Неужели можно вот так запросто отбросить все, что было достигнуто?! Свободный институт образования, «Новая школа», Педагогические миссии – и теперь это вдруг ничего не стоит!

В общем, пока не определится мое будущее, с которым еще ничего не ясно, я, видимо, буду помогать матери с шитьем или подсоблю Кармине в галантерее у Хустины – не могу же я сидеть дома без дела, ты меня знаешь.

По правде говоря, дорогая Хуана, ты не представляешь, до чего мне не терпится поскорее увидеть вас на свободе. Ты, наверное, единственный человек, с кем я могу быть честна во всем. От тебя у меня нет тайн. Родителям я почти ничего не рассказывала о том, что мы пережили в тюрьме. Издевательства, побои, эти дикие эксперименты, дни, что я провела в карцере. Думаю, лучше будет поведать им о том хорошем, что я оттуда все-таки вынесла: о взаимовыручке среди заключенных, о том, как мы устроили самодеятельную школу, о доброте, с которой к нам относились некоторые, пусть и немногие, из надзирательниц и монахинь.

Признаюсь тебе еще кое в чем: я молюсь Богу о том, чтобы вы с дочкой оттуда вышли, и поскорее. Молюсь, хоть и не понимаю до сих пор свое к Нему отношение. Надеюсь, что это письмо донесет до тебя то тепло, с каким я его пишу, и поможет скрасить ожидание суда.

Вот еще что: я на будущей неделе приеду тебя навестить. Привезу сладостей, семечек и жареного нута, знаю, что ты его любишь.

Со всей моей сестринской любовью, наилучшими пожеланиями и множеством поцелуев, которые я передаю Эсперансите,