Пансион, который Альба нашла в Бадахосе, выглядит так, будто держится на честном слове, зато расположен в центре, и они решили, что это хорошая отправная точка для перемещений по городу. Так что они остались в «Пансионе Лоли»; сама Лоли их, правда, не встретила, зато встретил некий Роберто, возможно, муж хозяйки, что не мешало ему напропалую заигрывать с обеими гостьями.

Номера, впрочем, оказались комфортабельными, хотя в каждом стояли только узкая кровать и столик, а удобства были в коридоре.

– Мы тут надолго не задержимся, вот увидишь, – говорит Альба севильянке, убежденная, что знания двух фамилий Долорес более чем достаточно, чтобы найти ее, несмотря на прошедшие годы.

Они зашли поесть в таверну рядом с пансионом, где подают щедрые порции косидо и мяса и наливают местное вино. Лали заказывает свиную рульку. Альба не любительница мяса (несколько лет назад она даже увлеклась вегетарианством) и выбирает фирменный салат.

– С чего же мы начнем поиски? – спрашивает севильянка.

Лали не знает, что Альба уже их начала, еще до приезда в город.

– Я вчера связалась с корреспондентом газеты El Pueblo в Бадахосе, на которого меня вывел Давид. Он любезно согласился поискать Долорес в местном телефонном справочнике, но никого с такими фамилиями не нашел. Правда, он сказал, что это нормально: оказывается, в городе есть целые районы, где до сих пор нет домашних телефонов. А еще дал мне список людей с фамилией Урбина. Пересов, как ты понимаешь, тут сотни, поэтому отталкиваться придется только от одной фамилии.

– И сколько в Бадахосе Урбин?

Альба достает из сумочки блокнот и просматривает свои рукописные заметки.

– Двадцать три. Но только у десяти это вторая фамилия[20]. И это всего три семьи: в списке четыре Гарсии Урбины, три Хурадо Урбины и еще три Пастора Урбины.

Лали делает последний глоток из бокала вина, допивая риоху. Она отвечает:

– Иными словами, если Долорес вернулась в Бадахос и создала тут семью, то она вышла замуж за человека по фамилии Гарсия, Хурадо или Пастор.

Альба кивает и улыбается.

– Так что нам надо просто позвонить по номерам, которые мне дал этот знакомый, и спросить Долорес. И если мы ее не обнаружим – ну, получится, что зря приезжали.

Севильская учительница смеется.

– Ну, не совсем зря. Рулька была потрясающая.

По возвращении в пансион Альба спрашивает у администратора, можно ли воспользоваться его телефоном. Тот соглашается, отпустив пикантную шуточку в манере театрального героя-любовника, но гостьи оставляют ее без внимания. Альба раскрывает блокнот, кладет палец на имя первого Гарсии Урбины и свободной рукой набирает номер на дисковом телефоне.

– Алло? – говорит женский голос.

– Алло, здравствуйте. Меня зовут Альба, я юрист. Я ищу Долорес Урбину Перес. Вы не родственница ей?

Женщина на том конце провода сухо отвечает: «Нет, у нас в семье таких нет», – Альба извиняется за беспокойство, завершает разговор и вычеркивает семью Гарсия Урбина из списка, который дал ей бадахосский журналист.

– Перейдем к Хурадо Урбинам, – объявляет Альба в ответ на вопросительный взгляд Лали.

Но в семье Хурадо Урбина – там трубку взял мужчина – тоже не оказалось Долорес Урбины Перес. Однако все указывало на то, что в третий раз должно повезти.

– Есть еще другая ветвь семьи Урбина, – пояснил тот мужчина. – Насколько я помню, у моей матери была тетка, которую звали Лола. Может быть, она и есть та Долорес, которую вы ищете.

Альба, не отрываясь от разговора, указывает Лали на третью пару фамилий в блокноте, Пастор Урбина. Попрощавшись с собеседником, она торопливо набирает новый номер. От волнения она дважды попадает пальцем не в те цифры.

Глубоко вдохнув, она набирает последнюю цифру, тройку. Смотрит, как диск крутится, возвращаясь на место, пока на том конце провода звучат длинные гудки.

– Алло? – отвечает женщина.

Альба повторяет свою маленькую речь: «Доброго дня, сеньора…» – и повисает краткая пауза.

Пауза, по которой Альба понимает, что наконец попала в цель.

– Да, это моя мать.

Лицо Альбы светлеет, хотя еще остается последний вопрос, который подтвердит, что им удалось найти Долорес.

– Скажите, пожалуйста, ваша мать в Гражданскую войну служила надзирательницей в женской тюрьме в Малаге?

Снова пауза. Дожидаясь ответа, Альба смотрит на Лали.

– Да, – наконец отвечает женщина. – Что вам от нее нужно?

Альба вскакивает, торжествующе потрясает кулаком и бросается обнимать Лали, которая тоже не скрывает радости.

– Со мной старая подруга вашей матери, она хотела бы с ней повидаться, – говорит Альба в трубку, совладав с эмоциями. – Они познакомились в той женской тюрьме. Мы сейчас в Бадахосе, приехали на несколько дней. Скажите, можно ли будет навестить вашу мать?

Объяснение Альбы, кажется, успокоило женщину.

– Да, можно. Даже прямо сегодня, если хотите. Мама как раз скоро будет пить чай, в пять часов. Вам подойдет такое время?

Альба с энтузиазмом соглашается. Записав адрес Долорес, она вешает трубку и снова обнимает Лали. Потом смотрит на часы над стойкой администрации – сейчас без двадцати пять.

– Нам надо поторопиться!

Они спрашивают у администратора про адрес, который Альба только что записала на туристическом буклете. Администратор убивал время, листая газету без особого интереса.

– Если быстрым шагом, то за двадцать минут доберетесь, – говорит он, достав карту Бадахоса из ящика стола. – Смотрите: по этой улице вверх, сворачиваете сюда и дальше все время прямо.

Лали забирает у него карту и спешит к выходу. Простившись с администратором, они быстро идут в указанном направлении; сердце у обеих колотится так, будто хочет прибыть на место раньше, чем они сами.

– Пришли. Дом номер шесть, – запыхавшись, говорит Лали через пятнадцать минут с небольшим.

Альба звонит в дверь многоквартирного дома. Дожидаясь, пока им откроют, она бросает взгляд на наручные часы – ровно пять. Она шумно вздыхает.

Лали тоже никак не может отдышаться.

– Волнуешься? – спрашивает ее Альба с озорной улыбкой.

Севильянка кивает. Через несколько секунд дверь открывается, и они входят в вестибюль. Потом поднимаются по узкой лестнице. На втором этаже дверь под литерой «B» уже открыта, на пороге ждет женщина лет пятидесяти.

Она полная, в платье до пят, с затейливой прической, какую может удержать только хороший лак для волос. С вежливой улыбкой она приглашает их в квартиру.

– Проходите, пожалуйста.

Они обмениваются поцелуями в щеку. У Долорес небольшая квартира, отделанная в аристократическом стиле, как бы говорящем, что скромный достаток не препятствие благородному декору.

– Вы, стало быть, тоже служили надзирательницей в тюрьме, как моя мать? – спрашивает женщина у Лали.

Севильянка молчит. Краем глаза она смотрит на Альбу и несколько секунд колеблется: говорить ли правду.

– Я была заключенной, сеньора, – наконец решается она. – Но вы только не подумайте, будто мы хотим что-то предъявить вашей матери, Боже упаси.

Женщина морщится.

– Заключенная? – переспрашивает она. – Моя мать не в том состоянии, чтобы ворошить прошлое. Думаю, вам лучше…

Альба спешит вмешаться:

– Сеньора, я разыскиваю свою мать. Возможно, ваша мать, Долорес, что-то знает о ее судьбе. Умоляю, разрешите нам с ней поговорить.

Хозяйка молчит несколько секунд, которые Альбе и Лали кажутся бесконечными.

– Хорошо, – соглашается она наконец. – Но если вы вдруг растревожите мою мать, я попрошу вас уйти, договорились? Она уже очень стара. И не любит говорить на эти темы.

Гостьи кивают. Женщина ведет их по коридору, увешанному картинами второсортных художников, в маленькую гостиную, где в каминном кресле сидит старушка и смотрит телевизор.

Это она. Долорес.

– Мама, тут пришла женщина, о которой я тебе говорила.

Она поворачивается к новоприбывшим.

Лали проходит в гостиную так, будто перед ней призрак. Будто есть существа, которые обитают одновременно в мире мертвых и в мире живых.

– Долорес?

Ее лицо совсем не изменилось, только годы наложили отпечаток в виде морщин и седины.

– К-кто вы? – дрожащим голосом спрашивает старушка.

Учительница подходит ближе. За этими морщинами, за этим дрожащим голосом все тот же взгляд, то же выражение лица, те же человечность и сочувствие, которые Лали и Хуана встретили среди того беззакония, как будто во всем плохом всегда можно найти что-то хорошее. Хорошее, как эта молодая надзирательница.

– Долорес, это Лали. Эулалия Моралес. Вы были надзирательницей в тюрьме в Малаге, когда я там сидела, – объясняет она медленно, почти как ребенку.

Старушка несколько секунд сидит неподвижно.

Потом вздрагивает, как будто тоже увидела призрака.

– Лали? – переспрашивает она.

Севильянка подходит еще ближе. Почти вплотную.

– Да, сеньора. Это я.

И все – Лали, Альба, дочь, ухаживающая за Долорес, – ждут реакции старушки: обрадуется она или вскочит на ноги, чтобы вышвырнуть учительницу-коммунистку прочь, как торгующих из храма.

– Все в порядке, мама? – спрашивает ее дочь.

Старушка наконец отвечает.

– Не могу поверить, это и правда ты, – говорит она Лали. Надзирательницы в малагской тюрьме обращались к заключенным на «ты». – Как это возможно?

Лали улыбается. Прежде чем ответить, она бросает взгляд на Альбу и на дочь Долорес, которая, услышав слова матери, перестает хмуриться. Более того, теперь она указывает гостьям на два стула, стоящих около столика с жаровней для согревания ног, и предлагает им кофе. Лали и Альба из вежливости соглашаются, хотя первая уже превысила свою обычную дозу кофеина в придорожном ресторанчике в Сафре.

– Скоро вернусь, – говорит дочь Долорес и направляется в коридор, ведущий на кухню. – Оставляю тебя с ними, мама.

Старушка кивает, тряся головой. Похоже на признаки болезни Паркинсона, думает Лали и осматривается. Она находит бывшую надзирательницу на нескольких фотографиях, стоящих на полках и на тумбе с телевизором.

Потом поворачивается к ней и берет ее за руку.

– Долорес, скажу вам сразу: я пришла не затем, чтобы вас в чем-то обвинять.

Она весь день ждала этого, оттягивая момент, когда придется все сказать. Лали набирает воздуха в легкие. Смотрит на Альбу, которую до сих пор не представила хозяйке.

– А зачем же? – спрашивает старушка.

Лали снова бросает взгляд на Альбу. Та делает знак, что пора уже говорить. Севильянка ищет подходящие слова, слоги, звуки, чтобы сказать то, что хочет сказать.

– Я пришла познакомить вас вот с этой девушкой, донья Долорес, – она указывает на Альбу, которая хранит молчание и выдает свое волнение только тем, что постукивает ногой по полу. – Это дочь Хуаны. Эсперанса. Вы заботились о ней в тюрьме в первые месяцы ее жизни.

Обрамленные морщинами глаза с наметившейся катарактой встречаются с ярко-синими глазами Альбы.

Такими же, как у той кордовской учительницы, которую Долорес знала в тюрьме. Как у матери той малышки, за которой она ухаживала в отделении матери и ребенка.

– Здравствуйте, Долорес.

Старуха молчит. Ее лицо ничего не выражает. Потом она подносит руку к лицу, будто сдерживая лавину. Смотрит на Альбу, ищет правду в ее глазах.

И через несколько секунд кивает, почти не в силах ничего сказать.

– Ох, Боже мой…

Лали смотрит, как Долорес изменилась в лице. Кажется, будто она вернулась в то импровизированное родильное отделение, где Альба, или Эсперанса, появилась на свет.

Это Долорес тогда первая обняла Лали.

Это Долорес замолвила слово за заключенных перед Росаурой, чтобы им в тот день дали увеличенный паек и разрешили утром вместо работы в мастерских погулять во дворе.

Нужно отпраздновать появление новой жизни, сказала она, и неважно, на красной или синей стороне она родилась.

– Как это возможно? – спрашивает старушка, еще не опомнившись от удивления.

Альба тянется погладить ее по руке.

– Сейчас все объясню, сеньора. Меня удочерила состоятельная семья, – произносит она слова, которые тоже долго подбирала и много дней обдумывала. – Перед смертью приемная мать призналась мне, что моей настоящей матерью была учительница, заключенная в женской тюрьме в Малаге, где я и родилась в тридцать седьмом году. С тех пор я занимаюсь ее поисками. Мне удалось найти дело о чистке, но я не обнаружила решения суда, которое должны были вынести, когда мать находилась в тюрьме. И свидетельства о смерти я тоже не нашла. Поиски привели меня к ней, к Лали, которая отбывала заключение вместе с моей матерью.

Альба делает паузу и смотрит на севильскую учительницу.

– Она пришла ко мне в поисках ответов, Долорес, – подхватывает Лали. – Но я могла рассказать только то, что знаю: первые месяцы жизни она провела в отделении матери и ребенка, я несколько раз навещала ее и Хуану после того, как вышла на свободу, а потом мне сообщили, что в тюрьме их уже нет. Но никто не мог сказать, что с ними стало.

Долорес продолжает печально молчать.

Может быть, она мысленно вернулась туда, в отделение матери и ребенка, где вопит какой-нибудь младенец, неуклюже топает чей-то малыш, делающий первые шаги, а из груди Хуаны струится молоко новой надежды.

– Значит, это ты. И тебя зовут Альба…

Да, она вправду вернулась в прошлое.

Молодая севильская учительница только что сообщила новость: завтра ее выпускают на свободу. Окружившие ее заключенные – Фрихильяна, Хосефа, Луисита – принялись ликовать. Даже Хуана, которая еще не успела оправиться после родов, радостно бросилась ее обнимать. Долорес, которая в этот момент держала на руках маленькую Эсперансу, тоже подошла к Лали и поздравила ее.

Единственная из надзирательниц, кто это сделал. Лаконичное «поздравляю».

Они тогда посмотрели друг другу в глаза и без слов сказали то, о чем Лали не переставала думать.

«Позаботьтесь о них, пожалуйста».

«Позабочусь, не беспокойся».

Альба привлекает внимание старухи, протягивая руку к ее черному платью, скорее всего траурному. Долорес вздрагивает, возвращаясь к реальности.

– Что стало с моей матерью? Ее в конце концов выпустили из тюрьмы?

Бывшая надзирательница смотрит на нее, на девочку, которой помогла явиться на свет. Она тянется к ее руке и легонько сжимает.

– К сожалению, я ничего не могу рассказать о ее судьбе, – отвечает старушка. – Знаю только, что месяца через два после того, как Лали вышла из тюрьмы, военный трибунал вынес Хуане смертный приговор за участие в левом движении.

Альба бледнеет.

– Смертный приговор?

Она смотрит на Лали – та тоже оцепенела.

– Да, – мрачно подтверждает старушка. – Но его исполнение отложили до тех пор, пока тебя не отлучат от груди: ты родилась недоношенной и тебе необходимо было материнское молоко. А мне через некоторое время разрешили перевестись сюда, в родной город. В Малаге я оказалась из-за службы мужа, но мы решили вернуться в Бадахос, когда умер отец и мать осталась на моем попечении. Так что в один день я простилась с сослуживицами и с тех пор больше ничего о них не слышала. И о заключенных тоже. Ни о твоей матери, ни о тебе.

Старушка складывает руки, будто в молитве Господу милосердному.

– И это все? – спрашивает Альба, ерзая на стуле. – То есть вы больше ничего не знаете?

Старушка огорченно качает головой:

– Нет. Мне очень жаль.

Потом она замолкает, ожидая, что скажут гостьи.

Альба ловит взгляд Лали.

– Получается, мою мать, скорее всего, казнили, но никто не может это подтвердить? Значит, мы вернулись к тому, с чего начали…

Севильянка не знает, что ответить, и просто кивает. Тут в гостиную входит дочь Долорес с подносом с кофе и песочным печеньем, на вид домашним.

Она разливает кофе в чашки из красивого севильского сервиза.

– Знаете, возможно, кое-кто мог бы вам помочь, – вдруг говорит Долорес.

Все разом поворачиваются к бывшей надзирательнице.

– Кто? – спрашивает Альба.

Старушка откашливается и продолжает:

– Была там одна монахиня, Хуана с ней очень сдружилась после того, как родила. Молоденькая такая. Если не ошибаюсь, она была только послушницей. Вспомнить бы, как ее звали.

Лали улыбается и смотрит на Альбу.

– Сестра Мария, – говорит севильянка. – Я тебе о ней рассказывала.

Альба делает первый глоток горячего кофе.

Этой ночью кофеин и волнение не дадут ей уснуть.

– Точно, сестра Мария. Так вот, знаешь, я бы на твоем месте ее поискала. Из-за того, что ты родилась раньше срока, многие в тюрьме старались помочь твоей матери. И я знаю, что эта монахиня вызвалась после моего отъезда ухаживать за тобой, пока Хуана поправляется.

Лали и Альба кивают, потрясенные. Дочь старушки тоже под впечатлением – возможно, она первый раз в жизни слышит, как ее мать рассказывает о годах войны.

– Да, я бы на твоем месте ее поискала. Она наверняка знает, что стало с твоей матерью, девочка. Я всегда думала, что эта монашка готова на все, лишь бы ей помочь.