Росаура надменно и презрительно смотрит на нее, скривив верхнюю губу и наморщив нос, с высоты каблуков своих черных туфель. Лали услышала их стук еще издалека и узнала эту россыпь мелких шажков.

– Ничего не хочешь мне сказать, заключенная?

Слабый свет из коридора, падающий в карцер, очерчивает силуэт надзирательницы сияющим ореолом, как фигуру святой. Лали колеблется.

– Д-да, я… я прошу прощения.

Женщина шагает ближе, нависает над ней.

– Что? Я плохо расслышала, – говорит она высокомерно.

Вчерашний неожиданный визит сестры Марии оставил Лали надежду, что она совсем скоро сможет покинуть карцер.

Но наказание продлилось еще несколько часов, и Лали уже успела подумать, не было ли это все только розыгрышем, чтобы сильнее ее помучить. В конце концов, монахиня принадлежала к числу ее тюремщиц.

Наступило утро, но Лали не заметила, потому что в карцер не проникает свет.

– Прошу, простите меня, Росаура, – говорит она, не в силах смотреть ей в глаза. – Это я наговорила сгоряча. Я вовсе не желаю вам ничего дурного.

Росаура знает, что она лжет. Лали знает, что та знает, что она лжет, но обе притворяются, что удовлетворены этой ложью. Надзирательница движением бровей показывает учительнице, что можно выйти. Снаружи молча ждет Долорес.

– Если бы это зависело только от меня, ты бы тут мариновалась не меньше недели, – пренебрежительно говорит главная надзирательница, выходя в металлическую дверь. – Но монашки, похоже, к тебе расположены. Знать бы, как ты к ним подольстилась.

Лали не отвечает. Ей и без того хватает проблем. У нее болит все тело, свет в коридоре режет глаза, как будто она смотрит прямо на солнце. Она идет с трудом, превозмогая колющую боль в колене. Долорес, заметив это, проявляет капельку человечности: берет девушку за плечо и помогает ей идти.

– Кстати, заключенная, – говорит Росаура, шагающая впереди, даже не обернувшись. – Вчера был день свиданий, твои родители приехали одними из первых.

И только теперь, упомянув ее родителей, надзирательница поворачивает голову и смотрит на Лали с высокомерной улыбкой. Севильянка не говорит ни слова, только сжимает кулаки и старается держать спину прямо. Но невольно представляет их. Папа с мамой стоят в очереди, которая с самого раннего утра выстраивается вокруг тюрьмы. Думает, как они отреагировали, услышав новость: «Сегодня вы с дочерью не увидитесь, она наказана», – как будто речь о школьнице.

– Бедненькие, а? – не унимается надзирательница, бередя рану. – Приехали понапрасну, и все по твоей вине.

Они встречаются взглядами. Лали поджимает губы, чтобы не дать волю гневу.

– Я только надеюсь, что вы хорошо с ними обошлись, – отвечает она наконец.

Главная надзирательница надменно кивает с видом королевы-тирана. Она наслаждается этим.

– Разумеется. Не хватало еще, чтобы несчастные родители расплачивались за грехи непутевой дочери, согласна?

Севильянка не отвечает, и после долгого молчания Росаура и Долорес ведут ее в центральную галерею, из которой можно попасть в коридоры с камерами и в тюремный двор. Лали поднимает взгляд на большое распятие, висящее между портретами путчистов.

Она смотрит на него, на огромный деревянный крест.

– Иди приведи себя в порядок, заключенная, – распоряжается Росаура. – Потом за тобой придут и заберут в кабинет, отведенный для медицинского исследования доктора Вальехо. Рассчитываю, что ты будешь сотрудничать. Не каждый день выпадает возможность так помочь Испании, как поможешь ты.

Лали кивает. Они не прощаются, только обмениваются презрительными взглядами.

Кабинет представляет собой небольшое помещение в западной галерее, которое привел в пристойный вид кто-то из надзирательниц, кому поручили угодить гостям. Это ей удалось, во всяком случае, она обустроила комнату с некоторым вкусом – помещение действительно похоже на кабинет врача-психиатра. Шторы, несколько растений в горшках, стол красного дерева с тремя стульями по одну сторону и одним-единственным по другую, а над этим всем, словно благословляя кабинет, портрет каудильо в королевской позе, торжественно взирающий на доктора.

– Добрый день. Сеньорита Эулалия Моралес?

Доктор Антонио Вальехо-Нагера сидит за письменным столом, по флангам расположились двое молодых людей в белых халатах, которые в течение всего собеседования будут писать на своих листках.

– Да, это я.

Врач строгим движением указывает на стул напротив него. У Лали все еще болит колено, она чувствует холод и сырость в костях, как будто по-прежнему сидит в карцере. Она идет к письменному столу, приглядываясь к двоим ассистентам, сидящим по обе стороны от доктора, – нет ли среди них того, о ком говорила сестра Мария.

– Добрый день, – говорит она с легким поклоном, прежде чем сесть.

Тут она его узнает. Тот, что слева от доктора, чуть растянул губы в улыбке, когда увидел ее; это он увел Хуану шесть дней назад – шесть дней, которые кажутся шестью годами, – когда кордовскую учительницу отобрали для участия в эксперименте.

– Полагаю, сеньорита, вам известно, зачем вы здесь.

Доктор складывает руки на столе и изучающе смотрит на Лали в ожидании ответа.

– Для психиатрического эксперимента, разве нет? Вы же сами рассказывали несколько дней назад во дворе тюрьмы. Я внимательно слушала.

Он кивает, удовлетворенный ответом.

– И вам должно быть известно, что вас мы отобрали для участия по причине инцидента, который вы устроили в камере и которому я и мои помощники были свидетелями. Более того, один из моих ассистентов настоял, чтобы мы выбрали именно вас. Полагаю, это лучше, чем оставаться в том месте… в карцере, не так ли?

Лали кивает. Доктор, упомянув ассистента, указал на молодого человека по правую руку от себя, того, с кем она встретилась взглядом перед тем, как Росаура бросила ее в карцер.

– Ах, где мои манеры, сеньорита, – вдруг спохватывается врач. – Прошу прощения, мы не представились. Я доктор Антонио Вальехо-Нагера, и со мной сегодня мои помощники, сеньор Хуан Хосе Кабальеро и сеньор Клементе Пенья.

Он указывает на них по очереди, ассистенты отрываются от своих бумаг, чтобы кивнуть Лали.

Клементе, теперь она знает его имя.

– Мы совместно с доктором Хуаном Мартинесом, главным врачом психиатрической больницы Малаги, который сегодня не смог присутствовать, проводим эксперимент с целью подтвердить гипотезу о том, что в вас, красных женщинах, присутствует некая патология. Некая свойственная марксистам особенность психической организации, которая обусловливает делинквентное поведение и беспорядочный образ жизни, и особенность эта не идеологического, а генетического характера. Полагаю, вам известно, что одна из целей новой Испании – искоренить все зло, что было порождено красными варварами за республиканский период. Это зло, сеньорита, не есть нечто умозрительное, оно существует во плоти, мыслит и обитает в нашей стране. Найти его иногда непростая задача. Поэтому, если настоящее исследование подтвердит гипотезу, которую я выдвигаю, мы несомненно поможем достижению этой благородной цели, которую испанский народ доверил каудильо. – Он делает паузу. Прикусывает нижнюю губу. Улыбается. – Вы согласны, сеньорита?

Лали склоняет голову в знак согласия. Она снова пытается поймать взгляд Клементе, но тот почти не поднимает глаз от авторучки, которой торопливо пишет. Благодаря ему она при посредстве сестры Марии вышла из карцера. Но она так и не знает почему. И, может быть, не узнает никогда.

– Я объясню вам, сеньорита, в чем состоит этот процесс. Вы здесь потому, что мы отобрали группу заключенных, совершивших политические преступления и обвиняемых в антиклерикализме, марксизме или публичных беспорядках. Фактически большинство заключенных, с которыми мы беседуем, уже приговорены к смерти или тюремному заключению, и лишь немногие все еще находятся в ожидании суда, как вы или та беременная учительница, с которой вы дружите, как мне сообщили. По сути, только инцидент в вашей камере, в котором вы были главным действующим лицом, побудил сеньора Клементе Пенью и вашего покорного слугу включить вас в программу.

Лали и Клементе смотрят друг на друга. У него застенчивый, почти робкий взгляд, который совсем не вяжется с тем, как он напускает на себя вид покорителя дамских сердец. Она продолжает гадать почему. Почему он ей помог.

– Поскольку вы человек образованный, сеньорита, полагаю, вы все поймете с первого раза. В течение нескольких сеансов мы будем с вами беседовать и анализировать ваши фенотипические черты с целью выявить общие особенности с другими заключенными, исследуемыми в данной тюрьме. Вы согласны?

Лали кивает. Она не знает, есть ли у нее право отказаться, но подозревает, что любой ответ, кроме положительного, будет означать возвращение в карцер. Она вдруг думает о Хуане: та тоже согласилась или пыталась сопротивляться?

– Начнем с первого блока вопросов. Информирую вас, сеньорита, что вы обязаны ответить на все вопросы, какими бы личными или неприятными они ни были.

Лали колеблется. Она знает Хуану, та наверняка послала их куда подальше.

– Приступим…

Доктор смотрит на помощника, которого представил как Хуана Хосе, и тот пронзительным надтреснутым голосом задает первый вопрос:

– Вы родились в Севилье и получили диплом учителя в Нормальной школе вашего города, это верно?

– Да, все так, – подтверждает Лали.

Пока он задает вопросы, Клементе по другую сторону от доктора заполняет бумаги. Хуан Хосе продолжает:

– Расскажите о вашей семье. Как бы вы охарактеризовали экономическое положение своих родителей? Очень хорошее, хорошее, удовлетворительное, плохое.

Она думает о них. Она бы что угодно отдала, лишь бы оказаться сейчас под крылом родителей.

– Удовлетворительное.

– Занятие отца?

– Охранник на табачной фабрике.

Хуан Хосе кивает. Доктор пристально смотрит на девушку и отводит взгляд только затем, чтобы достать портсигар из кармана пиджака.

– Были ли в вашей семье прецеденты участия в левых движениях?

Доктор прикуривает сигарету от спички и делает первую глубокую затяжку.

– Мой отец не интересуется политикой. Зато интересуется мой дядя Томас, я недавно узнала, что он находится в тюрьме в Севилье.

– За что? – спрашивает вдруг доктор посреди следующей затяжки.

– За членство в социалистической партии.

Клементе пишет в блокноте. Лали через стол удается разглядеть, как он выводит слово «социалист».

– Еще прецеденты?

– Нет.

– А как насчет аномалий психики? – спрашивает Хуан Хосе. – Были случаи в семье?

Лали поднимает брови.

– Что вы имеете в виду?

– Были ли у ваших родителей, дедушек и бабушек, братьев и сестер, родных теть и дядей какие-либо врожденные нарушения, зависимости, психопатии, душевные заболевания?

Лали несколько секунд молчит. Потом вспоминает о старой семейной драме, о которой никто в доме не говорит.

– Один из братьев моей бабушки пытался покончить с собой. Он не смог как следует затянуть узел в петле, и его нашли живым. Что до остальных, то ничего, насколько мне известно.

– Алкоголизм, наркомания, другие зависимости?

Она качает головой. Отец иногда любит после рабочего дня выпить стаканчик-другой вина в таверне у Ниньо, прежде чем идти домой, но никогда до такой степени, чтобы заплетался язык, не держали ноги или чтобы от него несло алкоголем.

– А как в семье обстоят дела с религией, сеньорита? Выберите один из следующих вариантов: набожные, практикующие, не практикующие, равнодушные, атеисты.

– Набожные. Во всяком случае моя мать, она преданная христианка, – отвечает Лали.

– А отец?

– Мой отец никогда не пропускает мессу.

Доктор затягивается сигаретой, зажав ее между указательным и большим пальцем. Потом смотрит на Клементе и делает ему знак, чтобы тот, до сей поры молчавший, продолжил собеседование.

– Сеньорита, далее следуют вопросы более личного характера. Вы готовы?

Его голос. Впервые. Лали он напоминает голос чтеца радионовелл, которые они с матерью слушали, пока мать шила или штопала, а Лали делала уроки. Она кивает.

– Как бы вы охарактеризовали ваше личное отношение к религии? Выберите из тех же вариантов, что в предыдущем вопросе.

Лали молчит, барабаня пальцами по столешнице красного дерева. Она думает о годах, проведенных в католической школе. О том случае с распятием в Алькала-дель-Валье, о разговорах с Хуаной. До того, как попасть в тюрьму, она назвала бы себя в лучшем случае безразличной к религии. Но она помнит, как в первые ночи в малагской тюрьме Бог вернулся к ней на уста в виде нежданной молитвы.

– Я… я не знаю.

Ее нерешительность заставляет Антонио Вальехо-Нагеру вмешаться.

– В постановлении о вашем аресте сказано, что вы действовали против предписаний христианской веры. Что вы, пользуясь положением учительницы, внушали ученикам антирелигиозные идеи… – говорит он суровым и резким тоном. – И вы не знаете, как охарактеризовать свое отношение к религии?

Она снова колеблется.

– Того, что над нами есть Бог, я не отрицаю, если такой ответ вас устроит, доктор. Но в своих действиях я всегда руководствовалась законодательством.

Доктор хмурится и цокает языком.

– Вы для этого пошли в учительницы, сеньорита? Чтобы быть орудием этой гнилой Республики, которая продалась России? Для этого? – спрашивает он презрительным тоном, с горящими от гнева глазами.

Лали сглатывает слюну.

– При всем моем уважении, сеньор, когда я решила стать учительницей, Республики еще не существовало. Поймите, я не собираюсь ее сейчас оправдывать, потому что знаю, сколько бесчинств было совершено, но, когда я начала учиться в Нормальной школе Севильи, имена, которые там звучали, имели мало общего с республиканскими идеями.

Она делает паузу и убеждается, что целиком завладела вниманием мужчин. Она продолжает с уверенностью в своих словах:

– То, чему я научилась, – это наследие Свободного института образования и активной педагогики «Новой школы». Вы слышали о доктрине Монтессори? А о Клапареде? О Дьюи? По правде говоря, никто в Республике не предписывал мне, как нужно преподавать. Все, что я представляю собой как учительница, основано на том, что я изучала, и на том, как я понимаю школу, а не на законах, принятых или не принятых за последние годы. Я пришла в школу не для того, чтобы заниматься политикой. Я верю в культуру, в образование, в справедливость. Я люблю свою профессию и вкладываю все силы в эту работу. Вот и все.

«Браво, Лали», – сказала бы Агустина с кафедры в Нормальной школе. Лали успевает подумать о ней. Может быть, преподавательница тоже сидит в тюрьме?

– А для чего, по-вашему, нужна школа? – вдруг вмешивается Клементе.

Услышав этот внезапный вопрос, явно не предусмотренный программой, доктор неодобрительно смотрит на помощника.

– В Испании миллионы неграмотных детей, – отвечает Лали, снова подумав о том, что сказала бы ее преподавательница, что сказали бы все те учителя и учительницы, с которых она берет пример. – Я понимаю школу как обязанность всей страны вывести мальчиков и девочек из этого состояния. Вы сами представляете, куда может прийти страна, в которой большая часть детей не имеет почти никаких знаний. Испании придется решить, хочет она видеть своих детей неграмотными или свободными.

Доктор ничего не говорит. Затянувшись сигаретой, он делает знак Хуану Хосе, который все это время не прекращал писать. Лали различает у него на листке отдельные слова: «Бог», «Испания», «свободные». Затем доктор смотрит на Клементе и указывает на бумаги, лежащие перед ним.

– Продолжай, Клементе, но будь любезен придерживаться программы исследования, – говорит он с упреком. – Мы здесь не для того, чтобы слушать политические речи.

Клементе поспешно извиняется («Да, доктор, прошу прощения»), возвращает взгляд к своему блокноту и находит следующий вопрос, который должен задать Лали.

– Продолжим, сеньорита, – говорит он своим голосом из радионовеллы. – Как вы охарактеризуете положение в своей личной жизни? Выберите один из следующих вариантов: вдова, с детьми или без детей; замужем, с детьми или без детей; в сожительстве, с детьми или без детей; девственница; проститутка.

Лали снова молчит, гадая, почему должна отвечать на такие вопросы.

Она опять встречается взглядом с Клементе. Ее тело охватывает жар, кровь приливает к лицу, и она застывает как камень.

– Отвечайте, сеньорита, – торопит ее доктор, перехватывая инициативу у ассистента.

Ей хочется убежать прочь отсюда, забиться под одеяло в камере, прижаться к теплому животу Хуаны. Но у нее нет выхода.

– Девственница, – отвечает она с комом в горле.

Единственный раз мужчина прикасался к ней в тесноте исповедальни, мужчина в сутане. Она думает о том священнике, чье имя постаралась забыть, и о тех ночах, когда он являлся ей в кошмарах.

– Стало быть, вас не дефлорировали… – настойчиво продолжает врач, прежде чем снова затянуться.

Дым сигареты танцует перед ним.

– Нет, – отвечает она с явной неловкостью.

Мужчины кивают.

Молодой человек, который это сделает, сидит здесь, напротив нее.