Лали никогда так не желала вернуться в тепло тюремной камеры. В этот многоголосый гвалт, сквозь который прорезается пение, к белью на веревках, к чтению писем, к обещаниям тайной любви и к секретным дискуссиям в поисках женского способа покончить с войной.

Она услышала голос Хуаны. Голос, который произносит пламенные речи, призывы к надежде и сопротивлению.

– Лали! – кричит Луисита, завидев ее.

Долорес вставляет ключ и поворачивает в замке, отпирая зарешеченную дверь. Потом бросает «До свидания» и разворачивается на каблуках, явно подражая манерам начальницы. Лали смотрит на нее. Чем она совсем не похожа на Росауру, так это деликатной человечностью, которая иногда в ней проглядывает, как будто ошиблась адресом. Севильянка заметила, как Долорес обращается с заключенными, когда Росауры нет рядом: вежливо, уважительно, даже участливо, хотя для строящегося «нового государства» они не более чем падаль.

– Всем привет!

Женщины встречают ее одобрительными возгласами.

– Как ты, милая? – спрашивают ее.

Некоторых Лали не видела почти неделю. По пути из карцера она столкнулась только с Фрихильяной и Хосефой, когда они шли в туалет и в душ, но еще не встречалась с Хуаной – единственной, кого ей на самом деле не терпится увидеть.

Поэтому, едва войдя в камеру, она спешит к дальней стене, протискиваясь между одеялами и кратко отвечая соседкам – «Я в порядке, спасибо», – и бросается в объятия кордовской учительницы.

Они улыбаются друг другу. От Хуаны идет жар, как от печки. Это жар ее чрева, и он только усиливается.

– Не надо было этого делать, Лали, – упрекает ее подруга, прижимая к себе.

Но та возражает:

– Я бы сделала это еще тысячу раз.

Потом она отстраняется посмотреть на выпуклость живота подруги все под тем же пальто, которое было на ней пять дней назад, и десять, и двадцать.

– Все растет и растет! – ахает она к восторгу Хуаны, которая и вправду продолжает разрастаться вширь, несмотря на скудное питание и тяготы.

– Ты лучше скажи, как твой отпуск? – шутит Фрихильяна.

– О, да! – соглашается Хосефа, дремавшая рядом на одеяле. – Хорошо отдохнула в отдельных номерах?

– О, ты про карцер? – отвечает Лали тоном маркизы. – Все в точности так, как рассказывают, сеньоры: курорт наподобие тех, за которые богачи платят целое состояние. Никто не беспокоит, обед подают персонально.

– Ничего себе! – весело замечает Луисита. – А мы-то тут лапу сосем!

В полдень с военной точностью свисток надзирательницы вызывает заключенных во двор. Надзирательницу, которая отпирает двадцать третью камеру, зовут Сара; иногда она шутит или болтает с заключенными, несмотря на строгие замечания начальницы.

– Ну-ка, на выход, арестантки.

Женщины поднимаются и строятся, чтобы выйти в коридор восточного крыла. «Да идем мы, идем, Сара, не ной». Хуана касается локтя Лали и знаком просит задержаться, пока не выйдут остальные.

Вскоре учительницы единственные остаются по эту сторону решетки.

– Я себя плохо чувствую, Сара, – говорит Хуана, приложив руку к животу. – Меня мутит. Можно я тут посижу, а она со мной побудет?

Надзирательница хмурится, некоторое время молча размышляет и в конце концов кивает.

– Хорошо, только смотрите не подставьте меня, договорились?

Хуана ложится на одеяло и вздыхает:

– Конечно, не беспокойся. Нам тоже проблем не надо.

Как только они остаются одни, Лали бросается трогать ее лоб, чтобы определить, нет ли жара.

– Что случилось? Болит где?

Но Хуана, кажется, нисколько не больна.

– Я просто хотела с тобой поговорить, – признается она Лали, давая понять, что предполагаемое недомогание было всего лишь выдумкой.

– О чем поговорить?

Хуана резко меняется в лице. Лежа на старом одеяле, она водит рукой по животу, раздумывая, что сказать. Со двора в камеру доносится смех заключенных и свист рассерженной надзирательницы. Лали продолжает:

– Что такое? Это из-за эксперимента? Ты за меня не волнуйся, Хуана, я за себя могу постоять. Сколько бы унизительных вопросов они ни задавали, я сохраню достоинство. Достоинство педагогов, которого у нас не отнять.

Хуана заставляет ее замолчать легким движением, выставив правую ладонь.

– Нет, дело не в этом.

Гомон голосов продолжает просачиваться в камеру; Лали ни разу не слышала, как это звучит изнутри, потому что при любой возможности выходила во двор на прогулку. Даже в самые холода.

– А в чем тогда?

Кордовская учительница бросает взгляд на дверь. Убедившись, что никто не наблюдает за ними из коридора, она распахивает пальто и достает из внутреннего кармана сложенный листок бумаги. Она бережно разворачивает его и подает Лали. Это письмо.

– Что это?

Лали видит первые слова («Любимая моя Хуана»), выведенные каллиграфическим почерком, кажется, написанные на одном дыхании.

– Несколько дней назад я получила это письмо от Сальвадора через того связного, на которого нас вывела Хосефа. От него давно не было вестей, и теперь я знаю почему: его поймали, Лали. После того, как Малага пала, а республиканские ополченцы потерпели поражение в Кордове и Хаэне, в плен попали сотни, тысячи тех, кто не успел бежать в Мадрид. Сальвадор в старой тюрьме в Убеде.

Лали опускает взгляд на письмо. Она ищет подтверждение тому, что говорит Хуана, высматривает в длинных абзацах названия «Кордова» и «Хаэн». Учительница продолжает:

– Ему удалось передать письмо с одним товарищем из Всеобщего союза трудящихся, они встретились в концентрационном лагере, куда его поместили, прежде чем отправить в тюрьму. Я вижу по почерку, по тому, как дрожат буквы, по серьезному тону – с ним неладно. Я боюсь за его жизнь, Лали. Боюсь, что мой сын или дочь никогда не увидит отца.

Она снова кладет руки на живот, как будто в нем спасение от тоски, от тревоги, которая туманит ей глаза и заставляет челюсть подрагивать. Лали старается ее утешить, ласково обнимая и вытирая выступившие слезы.

– Сальвадор – умница, – говорит она. – Он найдет выход. И когда ты меньше всего будешь этого ждать, вы встретитесь снова. Ты, он и ваш малыш. – Севильянка гладит ее по животу и улыбается через силу.

– Я уже не так уверена, Лали.

Они встречаются глазами.

– Ты что? Хуана, слушай меня внимательно Я всегда восхищалась тем, как тебе удается сохранять надежду несмотря на трудности. Вспомни, ты же сама говорила, что, если будет девочка, назовешь ее Эсперанса – «надежда».

Они улыбаются. Но улыбка Хуаны быстро гаснет.

– Я даже не уверена, что смогу остаться со своим ребенком. Этот сукин доктор сказал мне на первом собеседовании, что долг «нового государства» – это забрать дитя, которое родится из моего чрева, и передать в достойную семью. В семью, которая будет его растить, чтобы этот красный ген, который у меня якобы есть, не сказался на воспитании малыша.

Они смотрят друг на друга. У обеих дрожат глаза, подбородок, голос.

– Его у м-меня отберут, Лали. Представляешь?

Лали протягивает руки и снова обнимает Хуану.

Она никогда не видела подругу такой уязвимой.

– Вы с Сальвадором будете вместе растить своего ребенка, когда мы выйдем из тюрьмы. Республика победит. Мы снова будем преподавать. Ты всегда это говорила.

Они опять встречаются взглядами.

Две слезинки выбегают на щеки Хуаны. Лали спешит их утереть.

– Не дай им лишить нас надежды, Хуана, – говорит она.

Она стискивает ее плечи, пытаясь передать ей такое же мужество, которое Хуана вселила в нее тогда, в овчарне, когда слабой и уязвимой была Лали.

Наконец, после нескольких секунд колебаний, кордовская учительница оживляется. Мгновение она улыбается.

– Мы выйдем отсюда, да. Но…

Она кое-что хочет ей сказать.

– Но?

– Но если нет, Лали, если мы не выйдем на свободу, мне нужно, чтобы ты кое-что сделала. Обязательно сделала, даже если сама не захочешь.

Кордовская учительница замолкает.

– Что сделала? – спрашивает Лали.

Какое-то время слышно только гомон со двора и голоса вдалеке. Давняя досада прорывается наружу сквозь зубы, оформляется в слова у Хуаны на губах.

– Простила меня, – произносит она и снова с достоинством мученицы пытается сдержать дрожь в подбородке. – Я не должна была посылать тебе то письмо, Лали. Ни за что не должна была писать тебе и просить, чтобы ты приехала в долину, когда началась война. Я каждую ночь себя за это корю, вот в чем дело.

Лали спешит ее перебить:

– Да ты-то в чем виновата, ради всего святого?

Но Хуана не унимается:

– Я виню себя за то, что ты сейчас тут, а не в Севилье – там бы война тебя не коснулась. Я-то здесь за дело: я пошла наперекор всем властям в деревне, куда, полагаю, уже никогда не вернусь. Я защищала социализм и коллективизацию земли до самого конца, а вдобавок собираюсь родить ребенка вне брака. Если победит эта новая Испания, о которой столько говорят, в ней не будет места для меня, Лали. А для тебя – еще будет.

Лали раздраженно щелкает языком.

– Хватит говорить глупости, Хуана. Слышала бы ты, как я сегодня защищала образование и педагогику перед этим жутким доктором. Я говорила, что, как бы этому ни препятствовали, образование остается единственным способом сделать людей свободными. Так что извини, но уже поздно, – новая Испания и меня не примет.

Хуана слабо улыбается. Несколько слезинок стекли к уголкам ее губ и оставили там соленый привкус всхлипа.

– Какая же ты хорошая учительница, Лали, – признается она, и ее глаза сияют восхищением. – Не знаю, говорила ли я тебе об этом хоть раз, но ты чудесная учительница, и я надеюсь, дети этой страны тебя не лишатся.

Лали спешит возразить:

– До встречи с тобой, Хуана, я была неопытной и полной сомнений. Если я и стала лучше, то обязана этим только тебе.

Она ненадолго погружается в воспоминания о первых днях в деревенской школе, об играющих во дворе ребятах, об уроках испанского и биологии, о том, как на нее смотрели эти личики, горящие желанием узнать еще больше нового.

– Ладно, но все-таки пообещай мне кое-что, хорошо? – Хуана берет ее за руку. – Больше ни о чем не прошу.

Севильянка кивает.

– Что пообещать?

Они встречаются взглядами. Снова находят себя в глазах друг друга.

– Что ты меня простишь. Пообещай, что простишь меня, Лали.

Та опять принимается спорить:

– Мне не за что тебя прощать, Хуана. Если бы можно было повернуть время вспять, я снова поступила бы так же. Точно так же. Клянусь тебе.

Но Хуана настаивает:

– Все равно, прости. Тебе же ничего не стоит.

Лали улыбается. Кордовская учительница берет ее за руку и сжимает, как будто скрепляя печатью договор о прощении.

– Хорошо. Я тебя прощаю. Прощаю тебя за то, что ты попросила меня приехать в долину.

На лице Хуаны появляется улыбка, но через две или три секунды превращается в гримасу. Короткое «ай!» – и она хватается за низ живота.

– Что случилось? – спрашивает Лали.

Хуана, собравшись с силами, поднимает взгляд. Ее лицо сияет.

– Все хорошо, не волнуйся. Пинается. В последнее время малыш такой беспокойный.

Они смотрят на ее живот, который вмещает целый мир.

– Наверное, хочет поскорее появиться на свет! Потерпи еще, бедненький, осталось совсем немного, – говорит севильянка.

Эти понимающие улыбки, которыми они обмениваются с подругой, ее прощение, объятия, в которые они снова заключают друг друга, станут хоть каким-то утешением для Хуаны, когда в скором времени письмо, спрятанное в хлебе, сообщит ей роковую весть.