В карцере пахнет мочой и сыростью. Сыростью от реки Гуадальмедина, на берегу которой стоит тюрьма. Здесь, в этой каморке, где едва можно встать во весь рост, Лали кажется, что время остановилось. Сейчас ни день, ни ночь. Она потеряла счет времени после первых двадцати, а может, тридцати часов и отмечает теперь только дни: один раз в день к ней приходят принести еды и вынести отхожее ведро.

Это часть наказания: звук шагов, алюминиевая миска с вонючим жидким супом – и ни слова, ни единого слова.

По крайней мере она больше не плачет.

На третий день она начала разговаривать со своим отражением в луже воды, накапавшей с протекающего потолка.

– Что же ты натворила, что сюда попала, Лали?

На четвертый день в луже появились другие отражения.

– Ох, мама, ох, папа, надо было мне оставаться в Севилье, правда?

Оставаться в Севилье, подумала она, в Севилье Кейпо и той новой Испании, которая пожирала старую, как чудовищный великан. Она много думала о родителях. О том, как тяжело им добираться до Малаги, чтобы с ней повидаться. О том, как им пришлось уехать ни с чем, проделав такой путь.

И она плакала, много плакала, думая о них.

Потом появилась Хуана.

– Зачем ты мне прислала то письмо, душа моя? – спросила ее Лали.

А теперь, на пятый день, лица сливаются вместе, выплывают из далекого прошлого и исчезают: монахини из католической школы, первые подружки, однокурсницы, ученики из Алькала-дель-Валье.

Она слышит шаги. Она не знает, сколько тут просидела – пять дней или пять лет.

Лали прислушивается. Шаги приближаются и останавливаются у двери.

– Кто там? – спрашивает она озадаченно.

Это не может быть надзирательница, которая приносит ей еду, – та уже приходила всего несколько часов назад, то ли в восемь, то ли в девять утра, хотя, может быть, и в одиннадцать или двенадцать вечера. Лали прикладывает ухо к металлической двери над щелью, в которую ей передают скудный обед.

Вдруг она слышит свое имя.

– Эулалия?

Женский голос, незнакомый.

– Кто это?

Дальше слышится звон связки ключей и скрежет в старом замке металлической двери, которую пять дней никто не отпирал.

– Как ты, Эулалия?

Дверь открывается. Свет масляной лампы ослепляет Лали на несколько секунд, и посетительница спешит заслонить огонь рукой, а потом шагает в тесную каморку.

Когда глаза Лали привыкают к свету, она различает белое облачение монахини.

– Я сестра Мария, Эулалия. Пришла узнать, как у тебя дела.

Через несколько секунд она узнаёт эти юные черты, чистую кожу и челку, выглядывающую из-под чепца. Да, это она, самая молодая из монахинь, которые служат в этой тюрьме. Лали за все время едва перемолвилась с ней парой слов, но заметила, что та относится к ней и другим заключенным с уважением, какого они не видят от остальных монахинь, больше заинтересованных в наказании, чем в искуплении.

– Как у меня дела, можете сами догадаться, сестра. Не слишком хорошо. Но я не падаю духом. Этого они от меня не дождутся, – отвечает Лали, стараясь говорить с достоинством, невзирая на то, какое жалкое зрелище она, наверное, представляет собой при свете лампы.

Сестра Мария подходит ближе и ласково кладет ей руку на плечо. Лампа между ними потрескивает.

– Хочу, чтобы ты знала: я уже пожаловалась матушке-настоятельнице, что это место не подходит для заключения, ведь предполагается, что вы здесь, чтобы искупить вину. А это наказание – просто варварство.

Лали кривится от досады.

– Если вы пришли сказать, что будете усердно молиться обо мне и моей душе, можете уходить, сестра. При всем уважении, мне достаточно молитв; уверена, что моя мать молится день и ночь.

Ей не хочется это признавать, но сама Лали тоже обращалась к Богу. Старая молитва – «Отче наш, сущий на…» – потоком лилась у нее из уст целую ночь, и не одну, ее пухлые губы шептали одни и те же слова – вдруг от этого что-то изменится, вдруг все сводится к тому, что она прогневала Всевышнего из-за того злополучного распятия и республиканского закона, который хотела соблюдать, как подобает учительнице. Но она так и не получила ответа от Бога, потому что либо его нет, либо он наслаждается ее наказанием.

– Я пришла передать тебе весточку, Эулалия. Предложение помощи.

Лали поднимает брови.

– Помощи?

Сестра Мария кивает, подавшись вперед.

– Именно так. Вчера ко мне приходил один из ассистентов доктора Антонио Вальехо-Нагеры – как ты знаешь, он сейчас проводит в тюрьме психиатрическое исследование. Мне известно, что доктор несколько дней назад отобрал для эксперимента твою подругу Хуану, а ты из-за этого повздорила с надзирательницей и потому оказалась тут. Молодому человеку кто-то сказал, что у меня получается ладить с заключенными, вот он и обратился ко мне. Похоже, он за тебя переживает, Эулалия.

Лали кивает. Она поняла, о ком речь: о том парне молодцеватого вида, который все время ходит с доктором Вальехо-Нагерой. Однажды она на секунду встретилась с ним взглядом.

Она даже не знает, как его зовут.

– И с какой стати он хочет мне помочь?

– Он сказал, ты не заслужила такого наказания, потому что он понимает: ты стремилась только защитить беременную подругу.

У нее до сих пор все болит от ударов Росауры, она еще чувствует железное послевкусие крови во рту. Она сомневается.

– Не знаю, а что, если вы с ним меня обманываете? Я тут никому не верю.

Монахиня колеблется. Она знает, что Лали сейчас как раненое животное, что битые собаки в конце концов перестают доверять людям. Она протягивает руку и говорит мягче, теплее, чем прежде:

– Я думаю, ты хорошая девушка, которой тут совсем не место. Ты прикладываешь такие усилия, чтобы учить неграмотных женщин, нечего тебе делать в карцере. И знаешь что? Если честно, я не верю, будто существует какой-то красный ген.

Монахиня говорит еще тише, на случай если в сыром коридоре кто-то ее услышит, как бы маловероятно это ни было.

– Да ну? – Лали вскидывает брови. – И что с того?

Сестра Мария несколько секунд молчит. Она смотрит на севильскую учительницу в трепещущем свете лампы, и в ее сияющих глазах загораются воспоминания.

– Я видела, какие страшные вещи творили и красные, и синие. Признаюсь тебе кое в чем: когда началась война, я была в Мадриде. Укрылась в доме, где жили несколько семей, пока наконец не смогла сбежать. Я многого насмотрелась и убедилась, к своему ужасу, как далеко может зайти ненависть. Например, в одной из мадридских семей, у кого я пряталась, была молодая медсестра. Анархисты похитили ее отца и держали в каком-то своем чекистском подвале. Мать и младшие братья и сестры плакали каждую ночь, не зная, какая участь уготована бедняге. Но она, Аврора, оставалась сильной. Тащила на себе всю семью. Так вот, знаешь что? Если бы она была здесь, во франкистской Испании, ее бросили бы в такую же тюрьму, как эта, потому что она помогала раненым республиканцам в госпитале и писала письма на фронт одному солдату-коммунисту. Я знаю, что ее обрили бы наголо, или изнасиловали, или посадили в карцер, а ведь весь ее грех в том, что она поступала так, как считала правильным. И да простят меня Господь и наш каудильо Франко, но это несправедливо. Аврора не воевала. И ты тоже. Она исполняла свой долг медсестры. А ты – долг учительницы.

Лали смотрит на нее, взволнованная этой речью. Она совершенно не ожидала услышать такие слова, такое признание от человека с распятием на шее. Более того, если бы сестру Марию услышала Росаура, настоятельница или сам Кейпо де Льяно, ее наверняка посадили бы под замок в одну из камер этой же тюрьмы.

– И что вы предлагаете? – спрашивает она наконец.

На лице монахини появляется улыбка.

– Я поговорю с Росаурой и передам ей предложение психиатров. Скажу, что они хотят тебя включить в исследование красного гена. Твою подругу, ту, что беременна, они каждое утро забирают на несколько часов. Так ты будешь ближе к ней, я же знаю, ты за нее очень волнуешься. И тебя выпустят из карцера.

При упоминании Хуаны лицо Лали светлеет.

– Как она? – спрашивает учительница, надеясь хоть что-то узнать о подруге.

Сестра Мария шумно выдыхает.

– Хуана? Сильная женщина. Она здорова, не падает духом. Тебе не о чем беспокоиться, понимаешь? – Она снова кладет руку на плечо Лали и улыбается. – Ну, скажи, что ты думаешь о моем предложении?

Лали задумчиво морщит лоб и в конце концов кивает. Не то чтобы у нее был большой выбор: либо это, либо сидеть в карцере еще неизвестно сколько. Говорят, заключенная, которая сидела тут до нее, провела в карцере больше двух недель, а когда вышла, выглядела так, будто выжила под развалинами после бомбежки.

– Д-да, – лаконично отвечает она, решившись.

Улыбка сестры Марии в мерцающем свете лампы становится шире. Монахиня отступает на несколько шагов и открывает металлическую дверь.

– Доверься мне, – говорит она напоследок.

Лали поднимает руку и машет ей на прощание, потому что совершенно не представляет, что сказать в ответ. Она не уверена даже, действительно монахиня тут побывала или только привиделась ей – может, она начала бредить в заточении или к ней явился призрак той монахини из католической школы, которую вдруг напомнила ей послушница. Монахини, у которой Лали столькому научилась, – сестры Пакиты.