– Они не должны увидеть твоих слез, Лали.

На востоке прорезалось жгучее солнце. Светало, и по дороге в женскую тюрьму Малаги, в квадратный ад, Хуана – с прямой спиной, с достоинством Марии-Антуанетты, идущей на гильотину, – сказала Лали эти слова: «Они не должны увидеть твоих слез». И Лали не стала плакать: сдержалась, поморгала, стиснула зубы и с высоко поднятой головой пошла к воротам тюрьмы вслед за подругой.

За Хуаной и ее животом, похожим на половинку луны.

– Камера двадцать три. Восточное крыло, – объявила главная надзирательница, Росаура, приняв их в составе партии заключенных, направленных из концентрационного лагеря, где Лали и Хуана находились последние несколько дней.

После того как их поймали в овчарне, учительниц держали в концентрационном лагере в сьерре, пока Малага не сдалась и мятежники не приспособили эту тюрьму для содержания коммунисток, которых захватили за время кампании.

Ни марокканцам, ни пьяным фалангистам не было дела до того, что Хуана беременна. Ее толкали, оплевывали, били по лицу.

Лали тоже избивали, но страдала она не от этих ударов, а от тех, которыми осыпали подругу, потому что боялась, что ей попадут по животу.

– Сюда. Поторапливайтесь.

Длинный холодный коридор был увешан портретами Франко, крестами и эмблемами Фаланги. В тишине гулко раздавался стук каблуков кожаных туфель надзирательниц, ходивших мелкими торопливыми шагами из-за узких форменных юбок. У Росауры в таком наряде была походка как у пингвина, во всяком случае так показалось Лали.

– За мной. Не отставать.

Севильская учительница шагала за ней вместе с Хуаной, которая при ходьбе придерживала рукой живот. Другая надзирательница, Долорес, подчиненная Росауры, замыкала шествие. Когда они проходили мимо камер, до них доносились первые утренние звуки: кто-то болтал, кто-то напевал малагскую коплу, кто-то еще похрапывал, пытаясь растянуть последние минуты в объятиях Морфея.

– Подъем, лентяйки, – сказала Росаура, когда они дошли до двадцать третьей камеры, и пару раз брякнула ключами по прутьям решетки.

Лали увидела, как в камере зашевелились женщины, еще потягиваясь после сна. Она вдруг подумала, какой сейчас перед ними предстала, – растрепанная, в изодранном платье, том самом, в котором ее схватили чуть больше недели назад, – недели, которая тянулась для нее как пять лет, – бледная, с поникшим лицом и мешками под глазами.

– Две новых арестантки к вам в камеру, – объявила Росаура и сделала знак Долорес, чтобы та отпирала дверь. – Двигайтесь.

Долорес выбрала нужный ключ из связки на поясе, повернула его в замке, и Росаура толкнула учительниц к двери. В камеру они вошли вместе. Росауру явно не беспокоила заметная беременность Хуаны. Фрихильяна попрекнула ее:

– Будьте же поосторожнее, Росаура! Вы разве не видите – она в положении?

Надзирательница не удостоила ее ответом. Она велела подчиненной запереть камеру, взглянула на два десятка женщин, которые теснились по ту сторону прутьев, и презрительно поморщилась, как от неприятного запаха.

Стук каблуков удалился. В камере началась суета, похоже, уже привычная: заключенные принялись устраивать новоприбывших. Фрихильяна сняла пару одеял с веревки, привязанной к оконным решеткам, Исабель нашла у боковой стены свободное место, чтобы первым делом усадить Хуану, а Хосефа принялась рассказывать о распорядке обедов и прогулок во дворе. За следующие часы или дни все они поделились с новоприбывшими своими историями: одну схватили после падения Малаги, другую – потому что ее муж сражался на фронте за республиканцев…

– Самое главное, вы должны знать, кому тут надо подчиняться, а к кому можно подлизаться, – объясняла Ангустиас, пожалуй, самая старшая в камере. – Росаура та еще тварь. А из монашек нельзя доверять настоятельнице.

– Да какое же это самое главное, Ангустиас, ради Бога? – вмешалась Фрихильяна и потрогала живот Хуаны. – Самое главное – чтобы девочка рассказала нам о своей беременности, правда ведь? Какой срок, милая?

Женщины окружили Хуану.

– Шесть месяцев, если считать с первой задержки, – ответила кордовская учительница.

Лали посмотрела на нее. Груз беременности уже стал заметен в крепком, даже полном теле женщины, которую она впервые увидела с гипсом на ноге в тот далекий день, когда все еще шло нормально. Теперь ноги у нее немного опухли. Лицо округлилось. Глаза блестели сильнее, как будто от ребенка изнутри шел свет.

– Ну-ка, дай посмотреть на твой живот, – попросила Ангустиас.

Хуана встала, распахнула пальто и приподняла платье.

– Я так и думала! – воскликнула заключенная, положив руки по обе стороны живота учительницы, как будто держит дароносицу. – Девочка будет. Смотри, какой круглый живот, как мячик. Какая красота, милочка!

Хуана рассмеялась, немного покраснев. В следующие минуты заключенные уже наперебой делились забавными случаями и советами из своего опыта материнства. Тем временем Лали, которую оттеснили в сторону, чувствовала, как что-то сжимает ей грудь.

Прерывистый вздох, стон.

Это просились наружу слезы, которые она сдержала, входя в тюрьму.

– Если тебе надо поплакать, ты это, поплачь.

Это был голос молодой девушки.

– Меня зовут Луисита, и мне тоже страх как хотелось плакать, когда привезли, – сказала она и протянула Лали руку, а потом прижалась к ней всем телом и обняла.

Надзирательницы не увидели ее слез, зато увидели заключенные, теснившиеся в камере номер двадцать три восточного крыла, куда через зарешеченное окно проникало утреннее солнце и терпкий запах селитры и свободы.

Лали заплакала и впервые за долгое время снова обратилась к Богу.

Лали больше почти не плакала в этом месте. Но все-таки заплакала, когда в первый раз увидела родителей сквозь решетку, отделявшую эту сторону мира от той, свободной. Тогда она не смогла сдержать несколько предательских слезинок, повторяя, что у нее все хорошо и она нормально питается.

– И я скоро выйду отсюда, папа, мама, вот увидите.

И напоследок «все будет хорошо» – как мольба ко Всевышнему.

Родители приехали из Севильи на такси, которое обошлось Хосе в целое состояние.

– В следующий раз приедут твои сестры, ладно, милая? – сказала мать, тоже в слезах, сдержанно и прерывисто всхлипывая.

Лали кивнула. Они привезли ей теплые вещи, свежую свиную колбасу и бумагу с карандашами, чтобы писать, как она попросила в первом же письме, которое им отправила. Надзирательницы забрали почти все продукты («Ну и вкусный же сальчичон, правда, Эулалия?» – сказала ей Росаура издевательским тоном), но хотя бы передали ей одежду и бумагу.

Ей повезло, что родители могли приезжать на свидания каждые две недели и что от них доходили письма. А вот Хуану никто не навещал и не писал ей – только однажды ей удалось получить письмо через тайные каналы, по которым в тюрьме получали и отправляли запрещенную переписку.

Запрещенную не потому, что в ней сообщалось что-то неположенное – «У меня все хорошо, любовь моя, на фронте холодно, вчера вступили в бой с фашистами», – а потому, что поступали эти письма от тех, с кем мятежники воевали и кого хотели истребить.

От таких, как Сальвадор.

Любимая моя Хуана, солнце мое ясное, только ради тебя и твоего животика я поднимаюсь по утрам и бьюсь за победу в этой войне…

Первое письмо Хуана получила, сложенное в несколько раз, в складках одеяла, которое ей прислал якобы двоюродный брат из Кордовы. На самом деле отправителем был Сальвадор, которого после падения сьерры война привела в Армию юга, на защиту Кордовы и оливковых плантаций Хаэна.

Дорогой мой Сальвадор, надеюсь, что это письмо до тебя дойдет. Пишу сообщить, что у меня все хорошо. У нас все хорошо – ребенок еще не родился, только пинается, не ведая ни о чем, что творится…

Им удалось связаться через цепочку единомышленников. От Хосефы к ее Маноло, с которым они уже давно тайком переписывались, а от Маноло через синдикат Всеобщего союза трудящихся – к человеку, который раз в неделю передавал и забирал корреспонденцию Армии юга. Вот таким образом первое письмо пришло к адвокату в окопы на фоне оливковых рощ, драгоценные слова, которые Хуана писала тайком при лунном свете, падавшем сквозь решетку.

После обеда заключенные устраиваются подремать, а кое-кто пользуется временем сиесты, чтобы писать письма. Лишь немногие умеют делать это, поэтому грамотные, как Лали и Хуана, исполняют роль писцов, чтобы никто не упустил возможность послать о себе весточку. Лали старательно выводит строчку за строчкой аккуратным почерком, которым так гордилась ее наставница, сестра Пакита.

– Как бы мне ему сказать, что я очень скучаю, только чтобы не повторять все время одно и то же? – спрашивает Фрихильяна, расхаживая из конца в конец камеры.

Лали поднимает взгляд от бумаги и смотрит на сокамерницу.

– Давай напишем, что ты тоскуешь. И каждый день думаешь о нем.

Заключенная одобрительно кивает. Они пишут письмо ее жениху Пепе по прозвищу Чернявый, у которого, по словам невесты, не было отбоя от девушек, и он гулял направо и налево, пока не встретил ее.

– А как сказать, что мне не терпится раздвинуть перед ним ноги, а? – лукаво смеется она.

Остальные заключенные тоже заливаются смехом.

– Лучше намекнуть, – отвечает Лали, постукивая по бумаге кончиком карандаша. – Если напишем вот так прямо, надзирательницы не отправят письмо – скажут, оно аморальное. Давай напишем… вот, знаю: «Горю желанием тебя обнять». А остальное предоставим воображению.

Фрихильяна будет посылать письмо по обычным каналам, поэтому нужно быть осторожной в выражениях.

– Обнять? – веселится Эльвира. – Да эта ваша переписка – одно пижонство. Мужики любят, чтобы сразу к делу, Фрихи. Пиши, Лали, диктую. – Она взмахивает рукой. – «Хочу, чтобы ты мне загнал по самые помидоры, бандит!» А если кто из надзирательниц прочитает, пускай перекрестится – будет знать, сколько страсти в нас, красных. Им, пристойным и холодным, и не снилось.

Лали смотрит на Фрихильяну и пытается дать понять взглядом, что нет, такое писать нельзя.

– Хорошо, Лали, пиши, как считаешь нужным, ты же знаешь, как полагается.

Севильянка ловит взгляд Хуаны, которая, сидя у окна камеры, читает роман, взятый в маленькой тюремной библиотеке. Они обмениваются улыбками, потому что обеих забавляет эта история, и Лали продолжает сочинять письмо в соответствии с пожеланиями заключенной, а остальные слушают, занимаются своей перепиской, читают или смотрят, как опускается вечер, будто осенние листья. Но тут в коридоре слышатся шаги, и все бросаются прятать письма и приводить себя в порядок.

– Заключенные! – раздается голос Росауры.

Появляется главная надзирательница, а за ней, таким же твердым шагом и такие же серьезные, идут мужчины, которые утром прибыли в тюрьму на поиски пресловутого красного гена. Заключенные, разойдясь по камерам, обсуждали эту тему («Какой еще красный ген?»), и у Хуаны на этот счет нашлись только ругательства.

– Да нет у меня никакого красного гена, срань господня, – бросила она. – Что у меня есть, так это идеалы. Справедливость. Равенство. Свобода. То, о чем у них нет понятия.

Антонио Вальехо-Нагера смотрит через прутья, будто посетитель в человеческом зоопарке. Он вежливо кивает заключенным и обводит их взглядом, кого-то выбирая. При виде него Лали пробирает дрожь; она рассматривает черты его лица, резкие, животные: выпуклые глаза, нос, губы, подбородок, как будто высеченные барочным скульптором.

– Эта.

Доктор смотрит прямо на Хуану, сидящую с книгой в руках – каким-то любовным романчиком, который прошел суровую тюремную цензуру. Она поднимает взгляд.

– Ты. Это же ты беременная, так? – спрашивает врач из-за решетки.

Учительница кивает.

– Да, а что?

Но врач не отвечает. Только взмахом руки отдает Росауре распоряжение отпереть камеру. Та, погремев ключами, командирским тоном приказывает Хуане встать.

– На выход.

Лали не верит своим ушам.

– Что? – переспрашивает кордовская учительница.

Надзирательница расталкивает заключенных, чтобы подойти к ней. Лали бросает взгляд на доктора – он в этот момент похож на покупателя в рыбной лавке, который выбрал лучшего омара. Чуть не облизывает мясистые губы.

– Я никуда не пойду, – упирается Хуана.

Никто из заключенных не реагирует, пока Лали вдруг не вскакивает на ноги.

– Вы что, Хуана же беременна! Возьмите меня, – предлагает она.

Тут и остальные выступают вперед, чтобы вмешаться.

– Успокойтесь, сеньоры, с вашей подругой ничего не случится, – раздается глубокий голос доктора.

Но женщин это не убеждает.

– Меня возьмите, – вызывается Фрихильяна.

– Или меня, – вступает Хосефа.

– Да не их, а меня! – с высокомерным видом произносит Эльвира.

Росаура обнаруживает, что на нее со всех сторон наседают заключенные двадцать третьей камеры. «Что подумает достопочтенный доктор?» – похоже, приходит ей в голову. Что ее тут не уважают.

– Молчать! – рявкает она наконец, хватает Хуану за локоть и дергает на себя. – Хуана пойдет с доктором и психиатрами. Без разговоров!

Лали подходит еще на шаг и встает между надзирательницей и кордовской учительницей. Кто знает, что они будут делать с Хуаной и ее ребенком. Она должна за нее заступиться, как тогда, в концентрационном лагере, когда защищала подругу от пьяных марокканцев и фалангистов, любителей распускать руки.

С суровым, даже яростным видом она пристально смотрит в глаза Росауре и грубым тоном произносит:

– А что такое? Я что, недостаточно красная, чтобы забрать меня?

Надзирательница шагает ей навстречу.

– Отойди, Моралес. Я два раза повторять не буду.

Но девушка не унимается:

– А знаете что? Если бы могла, я бы всех вас, фашистов, поубивала, чтобы не дать вам развязать эту войну! – выкрикивает она, чувствуя, что к ней прикованы все взгляды. – И да здравствует Республика, черт побери! Да здравствует Республика.

Повисает тишина, как после расстрела.

Лали сама не осознаёт, что наговорила. Более того, это первый раз, когда она произносит лозунг «Да здравствует Республика» вот так, целиком. Хуана, которая так и сидит у окна, смотрит на нее. Она знает, что некоторых расстреливали и за меньшее. Или обривали голову. Или поили касторкой. Хуане не верится, что это происходит на самом деле.

Они встречаются взглядами. Глаза кордовской учительницы как будто спрашивают: «Что ты наделала?»

– Шваль коммунистическая! – рявкает Росаура и хватает Лали за воротник. – Красная шваль, да еще и тупая вдобавок, потому что этот дурацкий фокус никак не поможет твоей подружке, – продолжает она с издевательской ухмылкой.

И разражается буря. Росаура заносит руку и обрушивает на Лали град ударов с меткостью боксера, который точно знает, куда надо бить.

Удар, другой, третий, по подбородку, под дых, по ребрам, на глазах у ошарашенных заключенных, которым другие надзирательницы, сопровождающие начальницу и доктора, делают знак, чтобы не вздумали вмешиваться.

Буря продолжается несколько минут, пока Росаура не выдыхается.

Почти без голоса, пыхтя, она отдает последний приказ:

– В карцер ее.

Тюремщицы подхватывают Лали за локти и волокут из камеры. Севильянка даже не пытается отбиваться. Несколько голосов раздается в ее защиту: «Только не в карцер, Росаура!» – но надзирательница не обращает на них внимания. Она делает знак помощникам психиатра, и те выводят Хуану из камеры. Та не сопротивляется. Двое молодых людей в халатах протискиваются между заключенными, берут кордовскую учительницу под руки и помогают подняться.

Лали ждет у двери камеры, делая титаническое усилие, чтобы только устоять на ногах. Росаура, отдышавшись, снова обращается к ней.

– Ну что, доигралась? Через два дня приедут твои родители из Севильи, а ты с ними даже не увидишься. Приедут зазря. Ты же этого и хотела, правда?

Когда обеих учительниц выводят в коридор, надзирательница приказывает запереть решетчатую дверь и толкает севильянку в сторону, противоположную той, куда психиатры уводят Хуану.

Росаура лично поведет Лали в карцер. Откроет узкую дверь и запрет там бог знает на сколько.

– Пошла! – И надзирательница подгоняет ее пинком.

Лали сдерживает бушующий в горле плач. У нее саднит все лицо. Чтобы надзирательница не увидела ее слез, она ловит взгляды сокамерниц через решетку, взгляды понимающие и сочувствующие, которые просят ее оставаться сильной – по крайней мере, так ей хочется думать.

Направляясь в карцер, о котором она столько слышала, Лали напоследок оборачивается, чтобы посмотреть на Хуану – ее ведут прочь, и ее синие глаза сейчас как мутное стекло, как дождь над морем.

«Будь сильной», – говорит ее взгляд.

«Ты тоже», – отвечает взглядом Лали.

– Вперед, шваль. Что теперь-то встала?

И она удаляется от двадцать третьей камеры, не замечая, что на ней остановился еще один взгляд.

Взгляд молодого ассистента психиатра, красавчика в белом халате, который не может отвести глаз от Лали с того момента, как она поднялась на защиту подруги.