Спорят Лали и Клементе обычно перед телевизором, а вот важные решения принимают именно в этом священном месте – на ложе, где родились трое их детей.

Иногда серьезный разговор в кровати затягивается до зари, когда свет уже пробивается через шторы вместе с пением птиц.

Лали лежит на левой половине, как всегда.

– Я все думаю о том, что она сказала, Клеме.

По такой весенней погоде супруги уже убрали теплое ватное одеяло и спят под тонким, одним из тех, которые достались жене от родителей. Это одеяло, сколько бы раз его ни стирали и сколько бы оно ни жарилось на солнце на плоской крыше, для нее всегда будет пахнуть как Мерседес, как то мыло, которым ее мать стирала белье на берегу реки. Клементе с правой половины кровати тянется через подушку и гладит жену по голове.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Лали. Я хорошо тебя знаю.

Та садится в постели, чтобы посмотреть на мужа.

– Ну-ка расскажи.

Он тоже садится. Охая, потому что от лежания у него все время болит поясница, он приподнимается и опирается спиной на изголовье.

– Ты думаешь, что надо было сказать девочке «да». Что не стоило ее отпускать, не разрешив ее сомнения.

Лали кивает. Как всегда, Клементе попал в точку.

Часом раньше Альба простилась с супругами, так и не поняв, сможет ли с ними встретиться снова. Лали не хотелось кривить душой.

– Если захочешь, можем еще увидеться, Альба. Но я ничего тебе не обещаю. Мне надо хорошенько все обдумать.

Девушка ушла. А Лали дала себе срок ровно до того момента, как вечером ляжет в кровать, где принимала некоторые из самых трудных решений в своей жизни.

– Я не знаю, смогу ли я, Клеме, – признается она мужу. – Столько лет прошло. Столько боли. Конечно, мне хотелось бы выяснить, что стало с Хуаной, ты сам знаешь, я пыталась, после того как вышла из тюрьмы, но безуспешно. И я много думала о ней, тебе это прекрасно известно. Просто у меня уже нет столько сил. Столько, как раньше.

Клементе ее прерывает.

– Что значит – «нет столько сил, как раньше»? Ты что, душа моя? Не верю. Ты ездишь на автобусе с пересадкой, чтобы давать уроки малышке. Каждый день. Это разве не силы? Твоя проблема в другом. Не в том, что ты старая…

Он не договаривает, дожидаясь, чтобы Лали сама спросила.

– Ну и в чем же моя проблема? Ну-ка?

Клементе гладит ее по лицу.

– Тебе страшно, Лали, милая. Я хорошо тебя знаю.

Лали фыркает.

– Конечно, страшно, Клеме. Страшно ворошить прошлое, вспоминать все, что было. Думаешь, почему я столько всего не рассказала девочке? О том, что творилось в тюрьме, например? Или об экспериментах Вальехо-Нагеры?

– Да, надо было ей рассказать.

Лали смотрит на него с недоверием. Ночник на тумбочке светит на него со спины, и светотени делают его лицо похожим на готическую скульптуру. Клементе объясняется.

– Позволь, я тебе кое-что скажу, милая. Ты самая справедливая женщина из всех, кого я знаю. Я не встречал другого человека, у которого было бы так развито чувство справедливости. И чувство собственного достоинства. Но все-таки знаешь что? Теперь твоя очередь сделать то, что сделала тогда Хуана. Да, ты понимаешь, что я имею в виду. Отплати ей добром за то, что она сделала для тебя. Ты ведь уже пыталась, как только вышла из тюрьмы, разве нет? Вот теперь пришло время. Будет только справедливо помочь ее дочери выяснить, что стало с ее матерью.

Лали молчит. Пока Клементе говорит, ее разум парит над воспоминаниями, как сокол над бескрайней равниной.

– Но как я ей помогу? Столько лет прошло…

– Может быть, для начала отыскать тех женщин, с которыми вы общались в тюрьме? Вдруг кому-то из них известно о Хуане больше?

Лали по-прежнему молчит. Потом ворчит в ответ, понимая, что Клементе прав:

– Может быть…

Еще две-три секунды молчания. Кровать всегда помогала Лали принимать решения.

– Завтра ей позвоню. В какой гостинице она остановилась?

Такси долго едет через город. Альба думает, что водитель, наверное, решил ее надуть, приняв за туристку. Но ей все равно. Главное, поскорее приехать к Лали и поговорить с ней.

Машина останавливается у входа в многоквартирный дом, где живут Клементе и Лали. Альба поспешно говорит таксисту, чтобы сдачу оставил себе, и выходит. Она не хочет терять ни секунды. Быстрым шагом идет ко входу, звонит в домофон, берется за ручку двери. Ожидая, пока ей откроют, Альба осматривается. Макарена – небогатый район, где многоквартирные дома вроде того, в котором живет Лали, соседствуют с беспорядочной частной застройкой, в начале века распространившейся сюда с севера, из квартала Бакильера, куда питьевую воду подвели только десять лет назад. Немалая часть жизни района сосредоточена вокруг внушительной больницы Синко-Льягас.

– Кто там?

Альба наклоняется к домофону.

– Лали, это я, Альба.

Тут же пищит открывающийся замок. Альба взбегает по лестнице. Ей даже не приходится звонить в дверь Лали с рельефной буквой «C» в правом верхнем углу – хозяйка уже открывает.

– Здравствуй. Проходи, – радушно говорит Лали.

На ней цветастое платье, подол колышется, когда она поворачивается проводить Альбу в гостиную.

– Спасибо, – отвечает гостья.

С кухни доносится запах рагу из нута. Альба почти ничего не ела, когда заглядывала в таверны, потому что планировала пообедать в ресторане неподалеку от гостиницы, который посоветовал администратор. Но после звонка Лали она забыла о еде.

– Как вкусно пахнет! – замечает она в коридоре.

В гостиной ждет Клементе.

– Как спалось в гостинице? – интересуется он.

Альба потирает затылок и морщится.

– Подушка жесткая. Еще пара таких ночей – и вернусь домой вся скрюченная.

Лали окликает ее из-за спины.

– Ты обедала? Я сварила на нас с Клементе, но, как всегда, получилось слишком много. Столько лет готовила по пять порций – никогда не привыкну, что теперь нужно только две, – со смехом говорит она.

Альба пытается протестовать, как вчера: «Нет-нет, правда, не нужно…» – но Лали, догадываясь, что девушка еще не ела, пропускает ее слова мимо ушей. Она уходит на кухню и оттуда зовет Клементе, чтобы помог ей накрыть на стол.

Тем временем Альба обводит взглядом гостиную, останавливаясь на семейных фотографиях, висящих на стенах, и рассматривая лица не то детей, не то внуков Лали и Клементе.

– Все готово! – слышит она через несколько минут.

Хозяева возвращаются в гостиную, расставляют на обеденном столе тарелки и приборы. Лали указывает Альбе на стул, на котором она вчера сидела за ужином. Той не терпится узнать, зачем же Лали ей звонила. Откуда такая срочность? Неужели она решила помочь?

Но она сдерживается и ждет, пока хозяева первыми поднимут тему.

А сама тем временем нервно постукивает правой ногой по полу из мраморной крошки.

– Как прошло твое утро, Альба? – спрашивает Клементе, разламывая хлеб и комкая кусочек мякиша.

– Сделала несколько звонков, потом вышла прогуляться по центру. Я давно не была в Севилье, не хотела упустить такую возможность. А вы как? – спрашивает она, надеясь, что супруги наконец перейдут к делу.

Лали и Клементе переглядываются.

– Послушай, Альба. Вчера вечером, после твоего ухода, мы с Клементе долго разговаривали, – начинает учительница с улыбкой, смысл которой у Альбы не получается разгадать. – Ты знаешь, что мы с твоей матерью не только были учительницами в Алькала-дель-Валье, но и вместе оказались в женской тюрьме в Малаге после того, как нас поймали деревенские фалангисты. Возвращаться к этим воспоминаниям, ко всему, что произошло, мне до сих пор тяжело. Поэтому я не решалась тебе помочь. Но…

Она ненадолго замолкает.

– Но я тебе помогу. Всем, чем смогу.

Альба хлопает в ладоши, как ребенок. Она так и знала, что Лали в конце концов согласится!

– Ох, большое спасибо, Лали!

Она протягивает руку и кладет учительнице на плечо, потом на плечо Клементе. Однако супруги совсем не спешат выражать радость. Лали нужно кое в чем признаться.

– Сперва я должна тебе кое-что рассказать, Альба. Это связано со мной и твоей матерью. И с Клементе тоже.

Альба озадаченно смотрит на них.

– Ты знаешь, кто такой Антонио Вальехо-Нагера? – спрашивает учительница, у которой холодеет спина от одного упоминания этого имени.

– Хм…

Учительница ждет ответа девушки. Альба где-то слышала это имя, но не может вспомнить, в связи с чем.

– Он врач? – говорит она через несколько секунд. – Да, кажется, мои родители как-то о нем упоминали.

– Да, врач. Не знаю, известно ли тебе, что во время войны он с разрешения Франко проводил безумные медицинские и психологические исследования, чтобы подтвердить гипотезу о том, что марксизм и левые идеи – не более чем следствие душевного заболевания. Что существует некий красный ген, который вызывает у людей такое заболевание, и этот ген будто бы можно изолировать и истребить в обществе, как сорняк.

Альба потрясенно кивает. Кажется, она слышала об этом гипотетическом красном гене, но, как и обо всем, что творилось в годы войны, – только урывками, в тайных разговорах шепотом, потому что об этом не принято говорить.

Испания старается забыть. Забыть любой ценой.

– Так вот, знаешь что? Франко разрешил ему создать лабораторию психологических исследований, чтобы изучить биологические корни левизны. И эти исследования проводились в том числе в женской тюрьме в Малаге. Он изучал там полсотни женщин. В их числе была и твоя мать Хуана.

Альба не скрывает потрясения.

– Моя мать? – в ужасе переспрашивает она.

Лали и Клементе кивают. Они снова переглядываются. Она взглядом показывает мужу, чтобы ответил именно он, как будто они заранее договорились между собой, как реагировать на этот вопрос.

– Да, – быстро говорит он. – Твоя мать участвовала в его исследованиях. Я это знаю, потому что я там был.

Альба невольно ахает и зажимает рот рукой.

Молчание нарушает Лали, глядя в глаза девушке.

– В той тюрьме творились страшные вещи. Но и чудесные тоже, девочка. Например, там родилась ты. И если мы хотим узнать о судьбе твоей матери, нам придется вернуться к этим воспоминаниям. Найти тех, кто был рядом со мной и твоей матерью в те месяцы, что мы провели в заключении. Я сегодня все утро вспоминала сестру Марию, монахиню, которая очень мне помогла. Она все время улыбалась, когда видела тебя. А еще была надзирательница Долорес – единственная, кто относился к нам хоть с каким-то уважением. Более того, в тюремном отделении матери и ребенка она за тобой ухаживала, как за родной.

Альба завороженно кивает.

– А что с ней стало потом? – спрашивает она.

Лали снова смотрит на Клементе, будто черпая силы в его взгляде, как всегда. У нее пересохло во рту, ей тяжело говорить дальше. Она берет стакан со стола и делает глоток воды.

– Так вот, я однажды слышала их разговор, – наконец отвечает она. – Хуана хотела, чтобы надзирательница пообещала, что позаботится о тебе, когда Хуаны не станет. «Ну что ты, Хуана, не надо о таком думать», – сказала она ей тогда. А я не раз задумывалась: что, если эта женщина действительно сделала то, о чем просила твоя мать. Сдержала слово и помогла тебе.