– Фели? Алло?

Фелиса берет трубку только после третьего звонка.

– Д-да, алло, Альба, извини, – отвечает запыхавшаяся экономка.

Дожидаясь, пока в трубке раздастся ее голос, Альба накручивает телефонный провод на палец. Она смотрит на сутолоку в холле маленькой севильской гостиницы, которую предпочла роскошному отелю, названному в честь короля в изгнании, который Давид хотел забронировать ей из Мадрида.

– А ты знаешь, что в «Альфонсо XIII» останавливалась Эвита Перон? – сказал ей муж с интересом.

– Мне лучше что-нибудь поскромнее, милый, – ответила она, скривившись.

Администратор, сеньор лет пятидесяти с длинными бакенбардами, у которого всегда наготове острая шуточка, сейчас занят парой иностранцев, которые, кажется, имеют самые поверхностные представления об испанском. До Альбы долетают отдельные слова с английским акцентом: «кафедральный собор», «фламенко», – пока гости изучают карту города так увлеченно, будто разыскивают сокровища майя.

– Я вчера вечером ходила к той учительнице, Эулалии, представляешь, Фели? – сообщает Альба экономке. – Наконец-то я ее нашла!

Фелиса радостно ахает на том конце провода.

– Вот здорово! Как же тебе удалось?

Альба не без гордости объясняет, что отыскать Лали оказалось не так уж трудно. Поначалу она не встретила и следа никакой учительницы по имени Эулалия, которая подпала бы под чистку во время войны, но потом потянула за кое-какие ниточки и поискала в реестрах городского совета ее фамилию, Моралес Роман. А дальше понадобилось несколько часов и умение действовать обходными путями, и в итоге она раздобыла адрес ее квартиры в районе Макарена на севере города.

– И какая она? Расскажи, – заинтересованно просит Фелиса.

– Точно такая, как я представляла. Принципиальная, умная, преданная педагогике, несмотря на то, что много лет лишена права преподавать. Впрочем, она уже долгое время репетиторствует и иногда выходит на замену в частные школы, так она рассказала мне вчера. Но диплом учителя она так и не восстановила. А знаешь, что самое интересное? Она и не собирается его восстанавливать, пока это предлагается в порядке амнистии. Для нее воспользоваться амнистией означало бы признать, что она совершила преступление, так она говорит, а она ничего дурного не сделала. Очень интересная женщина, Фели. Она спросила меня, сколько в Испании может быть таких, как она. Отлученных от общественной жизни. Тех, кто живет тихой частной жизнью и из-за страха, или обиды, или еще по какой-то своей причине скрывает свою суть, все свои умения. Как те люди-кроты.

Они узнали о них из теленовостей. Один сеньор больше тридцати лет прожил в комнате, спрятанной за фальшивой стеной в его доме. Донья Роси только ахнула: неужели такое возможно?

Альба теперь об этом задумывается. Может быть, и ее мать, Хуана, живет вот так за фальшивой стеной.

– Стало быть, она была прекрасной учительницей, так? – спрашивает Фелиса.

– Думаю, да, Фели. Наверняка. Причем она ведь даже одного учебного года не проработала – не успела. Только два раза замещала мою мать Хуану, пока та была на больничном, в одной деревне в Сьерра-де-Кадис, в Алькала-дель-Валье.

– И что с ними случилось?

– Пришла война, фалангисты поймали их, когда они пытались бежать из деревни. Мать уже была беременна мной, так что они боялись рисковать. Они спрятались в овчарне, и их там нашли.

Фелиса замолкает на несколько секунд.

– А что ты выяснила о матери?

Альба смотрит, как администратор прощается с гостями. Те направляются к выходу, не сводя глаз с карты Севильи. Она провожает их взглядом. Снаружи жарит солнце, пахнет весенними благовониями, которыми севильцы начинают отмечать приближение Страстной недели. Лицо туристки загорается любопытством, она раздувает ноздри, как будто бы впервые чувствуя запах этой смеси ароматических смол, привезенных с Востока.

– Если честно, я не уверена, что эта женщина рассказала мне все, что о ней знает. Они познакомились, как я уже говорила тебе, в Алькала-дель-Валье, в деревне, куда мою мать направили учительницей. Она была из Кордовы. И тоже прекрасная учительница, как говорят. Образованная, умная, болела душой за своих учеников. А мой отец был адвокатом из Хереса. Лали говорит, что видела его всего пару раз – он постоянно был в разъездах между городом и сьеррой, по работе и по делам синдикалистов. Вот скажи мне, Фели, разве они не точно такие, как мы с тобой представляли? Я ведь тебе говорила, какими должны были быть мои настоящие родители. Теперь я понимаю, что всегда это знала. Всегда знала, что поместье – не для меня, должно быть что-то другое, где-то еще.

Экономка быстро соглашается, заразившись ее энтузиазмом.

Но энтузиазм скоро сходит на нет, потому что не все новости Альбы о визите к учительнице Эулалии оказались радостными.

– Я не уверена, что она мне захочет помогать, – признает она. – Когда я под конец попросила ее содействия в том, чтобы отыскать мою мать, она ушла от ответа.

Хотя Альба предложила свою помощь по восстановлению права на преподавание, маленькую квартиру Лали она покинула, так и не получив от учительницы однозначного ответа. Ей надо все обдумать. Ей не хочется ворошить прошлое. Причем Клементе, кажется, Альбе удалось убедить. Но не ее. Она, должно быть, еще многое скрывала – об этом говорило ее молчание, устремленные в никуда взгляды.

– Не беспокойся. Дай ей немного времени, – говорит Фелиса на том конце провода. – Ворошить прошлое и правда бывает тяжело. А если ты ее так и не убедишь, то пригласи в поместье: перед здешними сырами и вином никто не устоит, – смеется она.

Альба тоже заливается смехом, и это ее успокаивает. Фелиса всегда умела усмирить ее горячий нрав.

Помолчав немного, она спрашивает о поместье.

– Ладно, а как там дела у вас, Фели?

– Да все хорошо, почти ничего нового. Я раздавала указания уборщикам, потому и не сразу подошла к телефону. Когда услышала звонок, со всех ног бросилась в гостиную.

Альба представила, как бедная Фелиса бежит к телефону по главной галерее поместья, мимо охотничьих сцен и сельскохозяйственных орудий.

– А Хенаро уже вывез старую мебель?

Прежде чем Альба отправилась в Севилью на поиски учительницы по имени Эулалия, они с Фелисой несколько дней разбирали мебель, которую поколения графов де Басан скопили в доме. Многие из этих вещей Альба не видела ни разу в жизни, вроде изъеденных молью кресел в одной из кладовых, которая годами стояла запертая на ключ.

– Да, приехал на грузовике и все забрал, – отвечает Фелиса. – Ты не представляешь, какие там были вещи. Что-то хранилось со времен твоих прадедов, если не дольше. Кстати, кое-что я оставила: чутье мне подсказывает, что эти вещи ценные. Сама посмотришь и решишь, когда приедешь.

Альба соглашается: «Ладно», – без особого интереса к гипотетической ценности старья, которое ее приемные родители скопили в поместье. Она бы с радостью пожертвовала все эти вещи благотворительному обществу или отдала Фелисе, чтобы та распределила их между слугами, которые поколение за поколением, будто под властью фамильного проклятия, служили графам де Басан. Ее родители никогда не давали им и недели отпуска, чтобы те съездили к морю в Кадис или Уэльву насладиться иллюзией беззаботной красивой жизни.

Она всех их отправит в отпуск, когда придет лето, на две-три недели заслуженного отдыха. И сейчас, думая об этом, она смотрит на часы над стойкой администратора, сообщающие, что уже двенадцатый час дня. Альба вдруг начинает торопиться.

– Ладно, Фели, мне пора, – говорит она экономке. – Прогуляюсь по городу, подожду, может быть, Эулалия мне позвонит. Или сама ей позвоню. Я не хочу опускать руки. Побуду тут еще хотя бы пару дней, подожду.

Фелиса соглашается, и Альба прощается с ней, пообещав позвонить, как только будут новости. А экономка объявляет, что продолжит разбираться с уборкой и вывозом ненужных вещей из дома, в точности как распорядилась новая графиня.

Графиня, которая, похоже, собралась взорвать основы своего графского достояния.

– Хорошего тебе дня, Альба. И удачи, удачи.

Альба вешает трубку и обращается к севильцу-администратору, который приводит в порядок бумаги на столе, напевая коплилью.

– Здравствуйте, Фернандо. Не подскажете, в какой стороне центр?

Он отрывается от бумаг, ведет ее к входной двери и указывает в конец улицы.

– Туда, душенька, все время прямо, не заблудитесь.

Альба вежливо улыбается на прощание и ограничивается скупым «спасибо» – словно перебрасывает сигарету из одного угла рта в другой. Она выходит на улицу и, как те иностранные туристы, на несколько секунд позволяет себе опьянеть от ароматов благовоний, исходящих из ближайшего магазина – бакалейной лавки, где помимо продуктов продают керамику с мавританскими узорами и фигурки севильянок, застывших в танце.

Следующие несколько часов Альба будет гулять по городу, где бывала в детстве только по пути в Торремолинос, когда семья уезжала на лето в отель «Ла-Рока», тот самый, что первым продал иностранцам Косту-дель-Соль как испанский рай вечной весны. В те времена Севилья казалась ее отцу грязным упадочным городом, где нет ничего достойного внимания, кроме церквей со старинными Мадоннами и Христами, да нескольких центральных улиц, поэтому они проводили в городе ровно столько времени, сколько нужно, чтобы посетить базилику Гран-Подер или прогуляться по улицам Сьерпес и Сан-Элой и купить какую-нибудь шляпку или украшение по последней парижской моде.

Нет, граф не был городским человеком. И графиня, донья Роси, тоже. Зато их дочь Альба наслаждалась бесконечной суетой людей, которые сновали по улицам, словно обитатели гигантского улья. Как наслаждается и сейчас, позволив себе заблудиться в лабиринте центральных улиц Севильи: она останавливается в каждом примечательном уголке, заглядывает в каждую таверну, где раздается голос певца фламенко или рок-музыка из проигрывателя, потому что в этом городе, откуда родом и Эль Пали, и рокер Сильвио, и группа «Триана», как нигде на свете соединяются самые стародавние традиции и самый современный андеграунд с американских военных баз в Мороне и Роте.

Точно так же Альба себя чувствовала, когда первый раз оказалась в Мадриде. Ей захотелось отдаться на волю волн города. Пройти по этому Лабиринту Минотавра. Причем родители ее строго-настрого предупреждали: «Не общайся с незнакомыми, Альба. Ходи только на занятия. Не доверяй никому, кроме соседок по общежитию».

Первые годы в университете Альба жила в элитном общежитии при университетском городке. Ее родители и не подозревали, что эти девочки-мажорки, эти снобки с богатыми родителями и старинными фамилиями, как у нее самой, просили Альбу молчать всякий раз, когда тайком приводили все новых парней колонизировать свои кровати.

Так Альба начала понимать, что все в мире – только видимость.

И Севилья тоже – видимость, но она пока этого не заметила, очарованная городом и его необычным симбиозом барокко с рокерскими барами. После пары бокалов вина в одном из таких заведений она возвращается в гостиницу, думая только о том, что надо позвонить Давиду и сказать, что следующий отпуск они просто обязаны провести в Севилье.

Администратор останавливает ее сразу, как она входит.

– Я вас ждал, сеньорита!

Старый вентилятор шевелит воздух под потолком.

– Меня? Для чего? – удивленно спрашивает Альба.

Он показывает ей на телефон.

– Вам звонила некая Лали – похоже, что-то срочное. Просила передать, чтобы вы сразу ей перезвонили, как только вернетесь.