Севилья, март 1972 года
Лали давно уже не возвращалась к этим воспоминаниям.
Трое мужчин за столом, табачный дым, напряжение, от которого мокнут ладони, портреты Франко и Хосе Антонио Примо де Риверы, глядящие на нее с белой стены.
И дело о чистке, которое окончилось лишением ее права преподавать.
– И все-таки…
Из своей гостиной, где она сидит рядом с Альбой, она вдруг переносится в ту минуту, слышит глухие голоса тех троих, произносящие далекие слова, слова, которые преследовали ее столько времени, перечень обвинений, решение комиссии, поражение в правах… и кажется, что этим набором слов тоже можно расстрелять, как огнем из винтовок.
– Тут все материалы по делу Лали? – изумленно спрашивает Клементе у Альбы.
Гостья кивает. Все трое так и сидят за столом, но Лали сейчас не здесь. Листая документы, которые принесла юристка, она переносится то в школьный класс в Алькала-дель-Валье, то на деревенскую площадь, то в камеру номер двадцать три в женской тюрьме Малаги.
– Копии мне удалось снять только с решения комиссии по чистке и с заключения Высшей комиссии, которая рассматривала последнюю апелляцию Лали. Но я читала ее дело целиком, как и дело моей матери. Они оказались очень похожи, и более того, в них фигурируют одни и те же люди: священник и несколько жителей деревни. Там говорилось об очень конкретных вещах и о том, что ввиду показаний информаторов комиссия по чистке приняла решение лишить вас права преподавать. Я обратила внимание на несколько моментов, которые мне показались абсурдными: какая-то история с распятием… а, и еще что-то про школьный фасад. Будто бы вы его покрасили или вроде того. – Она озадаченно смотрит на Лали.
Та усмехается.
– Я докрасила стену, которую не успела закончить твоя мать из-за того, что упала с лестницы. Понятно, что не всем это понравилось: я как будто приехала в деревню, чтобы продолжать бесчинства красной учительницы.
Альба кивает и продолжает:
– То, что в обоих делах упоминались одни и те же люди, подкрепило мою убежденность, что вы с Хуаной знали друг друга. Поэтому я задалась целью любой ценой найти вас.
Они смотрят друг на друга. На Лали против воли накатывают воспоминания: палящее солнце над двором, усыпанным щебенкой, шепот непрестанной молитвы, Испания на высоте, Испания воспряла, Испания в расстегнутой на груди рубашке.
– А можно как-то получить материалы дела целиком? – спрашивает Клементе.
– Теоретически – нет. Они засекречены, мне удалось с ними ознакомиться только потому, что кое-кто был должен мне услугу. Но, как я и сказала, мне не разрешили их сфотографировать. Режим стережет их как зеницу ока. Хотя мы могли бы попробовать.
Клементе обращается к жене.
– Что думаешь, Лали? Ты ведь так и не видела свое дело.
Она колеблется.
– Н-не знаю, Клеме.
И она ловит его взгляд, надеясь на понимание, упрашивая, чтобы он ее не торопил, ей надо как следует подумать. Хочет ли она заново вспомнить этот кошмар? Выяснить имена информаторов, которые дали комиссии по чистке показания против нее? Понять, на каких основаниях ее обвинили?
Нужно ли все это узнавать столько времени спустя?
– Во всяком случае, – продолжает Альба, – постановления по делам о чистке, которые, как ваше, еще не опротестованы, сейчас могут быть пересмотрены ввиду амнистии, которую Франко провозгласил несколько лет назад. Это не так уж сложно. Многие учителя сейчас подают апелляции.
Клементе с интересом кивает. Альба поясняет, что декрет 1969 года об освобождении от наказания объявил амнистию за преступления, совершенные до 1 апреля 1939 года, хотя на практике это не представляет никакой новации – действующий уголовный кодекс и так устанавливает срок давности в двадцать лет, так что это скорее символический жест.
– Но эффект от него все же был, и очень заметный, – заключает юристка. – Например, стали выходить на свет люди, которые по тридцать лет прятались у себя в домах. Так называемые кроты.
Да, Лали слышала об этом в новостях, и ей было известно, что многие учителя обращались за пересмотром своих дел о чистке, чтобы вернуть себе право преподавать, полагаясь на милость умирающего вождя, которого теперь причисляли к лику милосердных властителей. Она знала об этом, потому что многие ее уже уговаривали начать эту процедуру, но Лали возражала почти так же, как сейчас Альбе. Теми же или почти теми же словами.
– Понимаешь, эта амнистия – всего лишь спектакль. Режим ничего не забыл, сколько бы сейчас ни говорили, что по правонарушениям, совершенным до войны, истек срок давности. Они должны не сказать мне, что прощают мое преступление, а признать, что я никакого преступления не совершала. Ни я, ни другие учителя, которые все силы положили на эти школы, где не хватало средств, зато с лихвой было всего остального. Принять их прощение, которое опоздало на тридцать лет, значило бы признать себя преступницей. Так что, прости, но я, к сожалению, откажусь: я не намерена восстанавливать свой диплом учителя.
Она снова смотрит Альбе в глаза. Та молчит, похоже, озадаченная суровыми словами Лали, ее хмурым лицом. Вероятно, она не ожидала такой реакции на свое предложение. А Лали, поскольку хорошо умеет считывать чужие эмоции, вновь придает лицу спокойное выражение, чтобы не нервировать девушку.
– Я очень благодарна тебе за помощь, дитя мое, – говорит она, вернув на лицо вежливую улыбку. – Но и ты меня пойми. Прошло много лет.
Много лет, за которые воспоминания размылись среди повседневных забот, ленивых выходных и городского сумбура. Много лет стремления жить той жизнью, которая ей не принадлежит, словно ускользающая иллюзия.
– Да, я вас понимаю, Лали… – отвечает Альба. – Тем не менее, если вы мне позволите…
Но Лали перебивает:
– Могу я задать тебе личный вопрос, милая?
– Конечно, спрашивайте.
Учительница делает небольшую паузу под внимательным взглядом девушки. Клементе рядом с ними молчалив и неподвижен, как каменная статуя, стерегущая время.
– В какой семье ты выросла? – спрашивает ее Лали, уже угадывая, каким будет ответ. – Полагаю, тебя удочерили состоятельные родители, так?
Альба сдержанно кивает.
– Пожалуй, надо было с этого начать. Моими родителями были граф и графиня де Басан. Я унаследовала титул и, полагаю, тоже могу называть себя графиней, хотя я умерла бы со стыда. Всю жизнь я думала, что я их единственный кровный ребенок. Мать говорила, что я была поздним подарком от Бога. Я жила комфортной жизнью, не подозревая о правде.
Да, именно такого ответа ожидала Лали, как будто увидела его в гадании по полету хищной птицы. Она поняла это интуитивно, по тому, как Альба, закончив есть суп, аккуратно промокнула губы краем салфетки. И подумала, что девушку учили манерам, принятым в хороших домах. Возможно, в одном из таких, как те, куда она ездит давать частные уроки, в богатых районах Севильи, где автобус никогда не опаздывает, потому что обслуга, живущая на окраинах города, должна прибывать вовремя.
– Я так и предполагала, что тебя удочерила состоятельная семья, – говорит Лали, стараясь смягчить тон голоса, чтобы ее слова не звучали как обвинение и девушка поняла, к чему она ведет. – Я знаю, что так было во многих женских тюрьмах в годы войны и после нее, но никогда не подумала бы, что такое могло случиться и с тобой. С дочерью Хуаны. Конечно, тебе трудно меня понять. Наверно, я тебе кажусь старой развалиной, которая увязла в прошлом. Я знаю, что твоему поколению не терпится взлететь, а для этого нужно сбросить балласт. Но я не могу, Альба. Да, у меня спокойная жизнь, мне, к счастью, удалось создать семью, вырастить детей. Благодаря нашим усилиям, моим и Клементе, мы ни в чем не нуждаемся. – Она смотрит на мужа и адресует ему короткую улыбку. – Но все это получилось лишь потому, что я перестала оглядываться назад. Продолжала двигаться вперед, как будто ничего не произошло. Но оно произошло. И пусть сегодня все говорят о помиловании, ты должна понять, что я не могу это принять. Не только ради себя – ради всех тех, чьи имена я помню до сих пор и о чьей судьбе ничего не знаю из-за того, что однажды кому-то пришло в голову открыть ящик Пандоры. Такие, как имя Хуаны, твоей матери. Или как то имя, которое должна была получить ты, Эсперанса.
Лицо Альбы сразу светлеет.
– Мать собиралась назвать меня Эсперансой?
Лали кивает («Да, именно так»), вспоминая момент, когда Хуана впервые произнесла это имя: тюремная камера, вшивые одеяла, горстка заключенных, округлившийся живот, – и вдруг задумывается.
Задумывается о том, что есть целая жизнь в условном наклонении, где Альба – не Альба, а Эсперанса, которая росла со своей родной матерью, а та проверяла контрольные и готовила планы уроков. И может быть, Эсперанса не научилась складывать салфетку в идеально ровный квадрат, зато прочитала много книг и усвоила, что жить надо, постоянно держа в поле зрения тех, кто рядом: не нужна ли им твоя помощь.
Молчание.
Клементе по-прежнему недвижен, как статуя.
А Лали все плывет по тому невероятному будущему, а Альба, покусывая нижнюю губу, пытается сформулировать ответ. И наконец…
– Я прекрасно знаю, какая семья меня воспитала, Лали, – произносит Альба с неожиданной для старой учительницы бравадой. – Прекрасно знаю, что многие батраки за спиной моего отца желали ему крестьянской революции. Знаю, что он не был справедливым хозяином. Что он поддерживал войну, которая не нужна была нашей стране. И я знаю это не по рассказам родителей – они не говорили ни о чем, что произошло до моего появления на свет. А потому, что, несмотря на все это, им хватило смелости сказать «да», когда я захотела изучать право, уехать в Мадрид, открыть для себя эту Испанию, которую не могла бы увидеть за оливковыми рощами и пшеничными полями поместья. И теперь я знаю, почему они согласились. Потому что чувствовали, что должны мне это. Потому что знали: будет справедливо, если я пойду своим путем. Именно поэтому мать на смертном одре рассказала мне правду. Она знала, что должна мне правду. Что моей настоящей матерью была учительница по имени Хуана, заключенная женской тюрьмы в Малаге. И что я родилась там. Так что да, я жила благополучной жизнью, но не своей. Мне было бы нетрудно выйти замуж за какого-нибудь маркиза, графа или губернатора провинции. Но я сейчас тут, Лали. Чтобы найти ее. Посмотреть в глаза своей матери, если она еще жива, и спросить ее, кто я на самом деле.
Снова тишина.
Слова Альбы вдруг напомнили Лали о том разговоре в овчарне, когда кордовская учительница незадолго до того, как нагрянул отец Роке, сказала ей нечто похожее.
Что она не захотела жить той жизнью, которую предопределила для нее семья.
Что она всю жизнь стремилась к свободе.
Лали всегда восхищало в Хуане именно то, что она сейчас обнаружила в ее дочери: сияние глаз, вибрато голоса, пылкая речь, которой невозможно не проникнуться. Она часто задавалась вопросом: а какой бы стала Испания, если бы во главе правительства оказалась такая Хуана? Как будто Альба в конечном счете действительно оказалась Эсперансой – надеждой.
Как будто в этой жизни можно обмануть все, кроме крови.