Войти в класс, и чтобы никто при этом не заметил, что ты вся дрожишь.

– Нет, не может быть…

Что ты вся дрожишь и что тебе известно: война уже подкралась к долине, где общинное землевладение и коллективная власть создали недолговечную химеру крестьянской революции.

– Что же нам делать? – дрожащим голосом спрашивает Лали Хуану в школьном коридоре, где время как будто застыло для них обеих.

– Так…

Застыло в этом оклике «Лали!», который сорвался с губ Хуаны, когда та появилась в коридоре с вестью, что пришла война, пришла снова, как будто Лали привезла ее с собой в деревню из родной Севильи.

– Так, надо действовать быстро, – говорит кордовская учительница, кладет руки на плечи Лали и твердо и решительно смотрит на нее.

Да, надо действовать. Но в Нормальной школе Лали не готовили принимать такие решения. Ее готовили искать подход к ученикам, быть стимулом к развитию нового общества, которому полагалось зародиться за школьными партами.

– Действовать – но как? – спрашивает Лали.

Множество мыслей бурлит у нее в голове, как овощная похлебка. Она вспоминает свою преподавательницу Агустину: что та думает сейчас о расколотой Испании? Вспоминает сестру Пакиту и других монахинь из католической школы: будут ли они, как и прежде, молиться за всех детей Испании или сосредоточат свои молитвы только на половине, на детях тех, кто на стороне мятежников? Помолятся ли они и за детей из долины или оставят их без обетованного рая?

– Думаю, лучше…

А ее сокурсницы: неужели и им пришлось столкнуться с подобным там, куда их направили учительницами? Или они уже подпали под чистку, ведь говорят, на территории националистов это ждет всех учителей?

– Лучше отправить детей по домам и сказать им, чтобы не выходили до распоряжения алькальда, – объявляет Хуана строго, как будто отдает военный приказ. – Это могу сделать я, но сейчас ты в этой школе учительница.

«Да, я в этой школе учительница». Эти слова, эта убежденность, что именно она сейчас должна действовать, и заставляют ее в конце концов взять себя в руки.

– Хорошо. Я сама, – отвечает Лали и делает Хуане знак, чтобы та вошла вместе с ней в класс.

Они открывают дверь; слышны голоса разгулявшихся ребят, хохот, кто-то возмущается:

– Учительница, он у меня карандаш отобрал!

Но учительницы не обращают внимания. Лали и Хуана проходят через весь класс и поднимаются на помост перед доской, как столько раз поднимались прежде, когда надо было обратиться ко всем ученикам сразу. Некоторые кричат Хуане «здрасте!», но она не отвечает.

– Мальчики и девочки, тихо, пожалуйста, – удрученно произносит Лали, чувствуя, что ее подбородок предательски задрожал.

Ей не приходится повторять просьбу, потому что, увидев лица учительниц – серьезные, без следа обычной веселости, – ребята замолкают и ждут, что им скажут. Даже те, кто любит побаловаться на уроке, – как Педрито, как Роке, который обычно норовит отпустить шуточку, когда все притихнут, – не решаются повысить голос.

– Мы должны кое-что вам сказать…

Она начинает по инерции, еще не продумав, что говорить. Как об этом сказать. Какую именно интонацию придать голосу. Насколько драматично прозвучит: «Вы должны сейчас же разойтись по домам». Она выжидает несколько секунд. Хуана подбадривает ее взглядом, приподняв брови. Лали смотрит на Паскуаля, на Долорес, на Хосе, на Асусену. Думает о них. Об их семьях. Если фашисты войдут в деревню, многие из их родных могут попасть под арест. Отец Рамона, синдикалист. Отец Хоакина, крестьянин из Комитета обороны. Отец Гертрудис, брат алькальда Кандидо.

– Что случилось, сеньо? – спрашивают некоторые ребята с задних парт.

И возможно, что, наоборот, освободят арестованных Комитетом обороны – тех немногих, кто не успел покинуть деревню, как сделали землевладельцы, фабриканты и те, кого подозревали в поддержке правых, сразу после захвата власти ополченцами. Например, дона Сатурнино, о чьей судьбе Лали известно только, что его держат под замком в ризнице, пока не решат, как с ним поступить.

– Прежде всего, вы должны сохранять спокойствие, хорошо?

Она еще не знает, что сейчас – в прохладное утро в середине сентября первого года войны, которое она запомнит навсегда, – она в последний раз обращается к ним с помоста в этой школе.

Обращается к ним, чтобы сказать:

– Те, кто может сам дойти домой, – немедленно идите. Тех, кто не может, мы проводим или сообщим родителям, чтобы пришли за вами. Ни под каким предлогом не выходите из дома, пока алькальд не распорядится, договорились?

Повисает леденящая тишина, пока кто-то из ребят не спрашивает снова:

– А что случилось-то?

Ответ дает Хуана своим голосом оратора, пассионария, воительницы:

– Настало время вам показать себя ответственными сеньорито и сеньоритами. Война пришла сюда, ребята. Она на пороге долины. Но не бойтесь: наши отважные ополченцы защищают ее всеми силами. И Республика пришлет подкрепление. Нужно только следовать указаниям Комитета обороны.

Да, она улыбнулась. И говорила убедительно, словно предсказательница, которая читает будущее в кофейной гуще. Может быть, поэтому реакция ребят была не такой, как ожидала Лали, опасавшаяся, что начнется хаос.

Вскрикивают лишь немногие. Кое-кто громко ахает и охает, но в основном ребята принимают новость спокойно.

– Все будет хорошо, правда, – говорит кордовская учительница с улыбкой.

Но Лали знает, что та лжет. И Хуана знает, что Лали знает, что она лжет. Возможно, поэтому они обмениваются заговорщическими взглядами, как будто деля на двоих тяжесть этой спасительной лжи, грубой, но необходимой.

– А теперь, старшие, вы можете идти. Остальные, подождите, мы вас проводим домой.

Этот обмен взглядами, этот мост, который они перекинули над бездной, станет для Лали и Хуаны единственной опорой, когда случится самое страшное.

Слух промчался по деревне, как быки в августовские праздники урожая.

– Война пришла!

Безудержный, он пронесся в считаные минуты, сметая листья, которые в этом году начали опадать раньше времени, скашивая урожай, наливая последние стаканы вина в обоих заведениях деревни: и в хересной бодеге у Рубио, и у доньи Бернардины с ее недорогими обедами.

Слух заставил все замереть, стоило кому-то крикнуть, что война уже в Ронде, в нескольких километрах от деревни.

Первыми слух разнесли старшие школьники, которые по распоряжению учительниц отправились домой, – глашатаи новостей с первой страницы газеты. И скоро, в пасмурный полдень, множество жителей деревни собралось на площади перед зданием городского совета, требуя от Комитета обороны ответа: как быть, когда подступит колонна генерала Варелы.

– Надо всем эвакуироваться, – говорят одни.

– Надо дожидаться ополчения сьерры, – кричат другие.

А между этими крайностями – возгласы отчаяния, сетования, воззвания к Богу, которого нет, и вскидывание кулаков в знак поддержки крестьянской революции.

На площади перед школой, не обращая внимания на гул голосов, доносящийся с улиц, учительницы стараются успокоить ребят.

– Слушайте только нас, хорошо, дети?

Они разделили на две группы учеников, которые сами не смогли уйти домой. Это самые маленькие или те, кто живет далеко от школы.

– Лали, ты проводи Асусену, Рамона, Педрито, Эстрелью, Пабло и Тринидад. Они все живут в той стороне, в нижней части деревни. Хорошо?

Севильянка кивает. Она смотрит на улочку, которая, как излучина реки, отходит от площади, и снова поворачивается к своим ребятам. Раскинув руки, она с улыбкой обнимает их всех сразу, как спортивную команду.

– А я отведу тех, кто живет в верхней части, – продолжает Хуана и указывает на вторую группу, в которой ребят немного больше.

Лали кивает ей и снова улыбается самой ласковой улыбкой, обращаясь к детям.

– Послушайте меня внимательно, ребята. Вы сейчас крепко беретесь за руки и ни за что их не разнимаете, договорились? Мы будем идти все вместе и каждого проводим домой, к маме с папой.

При словах «мама» и «папа» сразу, как по мановению руки фокусника, появляются робкие улыбки, словно дети еще не осознаю́т, что родители не всегда правы и не обладают тайной магической формулой, которая защитит их от буки, собирающего непослушных малышей в мешок.

– Все будет хорошо, не волнуйтесь.

И она смотрит в их лица. Лицо Асусены, такое смышленое, лицо Педрито, такое живое, лицо Рамона. Лали старается унять тревогу в его глазах и растягивает губы в улыбке – все говорят, что перед ее улыбкой невозможно устоять.

– Просто слушайтесь меня, договорились?

Но сама она не может отделаться от мысли о том, что мир, в котором они живут, быть может, рухнет уже сегодня вечером; мир, где сеют и жнут на общинных землях, мир, где готовят пучеро и мигас[19], мир, где вечерами у жаркого очага рассказывают истории и отбивают ладонями ритм песен.

Перед тем как они расходятся в разные стороны, каждая со своей группой учеников, Хуана делает ей знак.

– Когда закончим, встречаемся на площади у школы, договорились?

Лали кивает, крепко сжимает руки Педрито и Эстрельи и возглавляет маленькую процессию, будто утка, ведущая за собой утят. Как только они уходят с площади и сворачивают в переулок, она слышит среди цветочных горшков и вьющихся растений, карабкающихся по оконным решеткам, голоса, призывающие воевать и вооружаться. Лали смотрит на своих ребят, на их сцепленные ручки, и снова натягивает на лицо улыбку, надеясь оградить их от того, что происходит совсем рядом.

Через несколько минут она подходит к первой двери, к дому Рамона в паре кварталов от школы, стучится, а потом спрашивает, припав к дверному кольцу:

– Вы дома? Это Эулалия, учительница вашего сына. Откройте, пожалуйста.

Несколько секунд ничего не происходит, а потом раздается скрежет ключа в замке.

– Что случилось, Лали, ради всего святого? Я слышала голоса, но не стала выходить.

Мать Рамона выглядывает в приоткрытую дверь. Ее зовут Конча, обычно слова только и ждут подходящей секунды, чтобы вылететь у нее изо рта, как птицы из клетки.

Увидев ее, сын бросается через порог, в убежище ее объятий.

– В Ронде были бои, – отвечает Лали, стараясь говорить уверенно и убедительно, как Хуана в классе. – Война близко. Не выходите из дома, пока алькальд не даст четкие указания, хорошо?

Конча не находит слов – возможно, впервые в жизни. Она смотрит на вереницу детей и сдерживает слабый стон. Лали думает о том, что страх безлик сам по себе, но сейчас она вдруг отчетливо видит его на лице этой женщины.

– Ч-что?

Страх, внезапная бледность, дрожащий голос, дрожащая рука на дверной ручке.

– Все будет хорошо, Конча. Не волнуйтесь.

Больше говорить и нечего. Они коротко прощаются, обе уповают на Бога, выражают сожаление, хлопает дверь. Лали разворачивается и тем же путем ведет свою процессию обратно на главную улицу. Там она смотрит на ребят, решая, куда идти дальше. Насколько она помнит, вроде бы Асусена живет неподалеку.

– Твой дом в той стороне, да, солнышко? – спрашивает она у девочки, указывая рукой.

Та кивает, и через пару минут Лали стучится в дверь ее дома.

– Откройте, Мерчи, это Лали.

Для Мерчи ее появление не стало неожиданностью. Ее муж пошел со многими другими мужчинами деревни к городскому совету, в надежде на новости или на то, что кто-нибудь возьмет на себя инициативу и начнет действовать.

– Что нам делать? – спрашивает женщина у Лали, обнимая дочь.

Учительница повторяет те же слова, что и прежде, как будто от повторения они станут правдой. Все будет хорошо. Не надо бояться.

Но убедить удается не всех. Например, родители Педрито не прислушиваются к учительнице.

– Оставаться тут? Зачем? Чтобы нас убили? Простите, сеньорита. Мы уходим из деревни.

Лали смотрит на Педрито, который подбежал обнять отца. Потом поднимает взгляд, чтобы ответить.

– На дорогах небезопасно, Хоакин. Надо дождаться сил ополчения. Однажды они уже справились с войсками мятежников…

То, первое столкновение с мятежниками, после государственного переворота 18 июля, окончилось победой ополченцев сьерры, которые взяли под контроль деревню и земли долины, верные Республике.

– Теперь все по-другому, – возражает Хоакин, торопясь закрыть дверь и прервать Лали на полуслове. – Оставьте нас, сеньорита, нам надо собираться в путь.

Лали не знает, что ему сказать, и ответом на ее молчание становится короткое прощание и стук хлопнувшей двери, отдающийся эхом на маленькой площади, которая служит двориком семье Педрито и их соседям. Да, Хоакин прав, теперь все по-другому, потому что 18 июля войска мятежников были горсткой фалангистов, а теперь это колонна солдат, причем говорят, что многие из них приехали из Марокко, где испанцам режут головы, как индейкам.

– Ну что, продолжим прогулку! – бодро говорит она, повернувшись к группке детей и снова через силу растягивая губы в улыбке, которая с каждым разом дается все труднее, как будто ее приходится высекать резцом и молотком. – Кто у нас следующий?

Из хвоста цепочки, в которой осталось только три ученика, откликается тонкий голосок.

– Я живу тут рядом, сеньо! – говорит Эстрелья.

Лали берет ее за руку и велит остальным идти следом.

Через несколько минут девочку осыпают звонкие материнские поцелуи. Мать Эстрельи на пороге прижимает ее к себе так, будто потеряла и наконец нашла.

– Будьте осторожны, ради всего святого, – просит их Лали.

Женщина печально кивает. Дальше нужно отвести домой Пабло, а после наступает черед Тринидад. Утро на исходе, солнце поднимается все выше, а гул голосов как будто притих, и теперь в деревне, во всяком случае, в низинной ее части, воцарилось напряженное выжидательное молчание, как перед выступлением хорошего матадора. Тишину нарушает только рев одинокого автомобиля, удаляющегося из деревни в сторону шоссе местного значения.

Лали вздыхает и смотрит на Тринидад, последнего «утенка» из ее группы.

– Ну что, осталась только ты, моя хорошая. Готова идти домой?

Тринидад, повесив голову, отвечает едва заметным кивком. Ей всего семь, в классе она обычно ведет себя тихо. Лали перебрала много разных способов, чтобы вытянуть из нее хоть несколько слов, пока наконец не нашла подход однажды на перемене, когда малышка жевала свой ломтик хлеба.

– Мою любимую куклу звали Лулу. А твою, Тринидад? У нее ведь есть имя, и сама она очень красивая, правда?

И Тринидад улыбнулась, заговорив о кукле:

– Пепа.

Лали наклоняется, чтобы взять ее за руку и заставить это печальное личико улыбнуться.

– Я сейчас отведу тебя домой, и ты обнимешь Пепу, хорошо, солнышко?

Девочка отвечает ей робкой улыбкой. Лали знает, что Тринидад живет на самой окраине деревни, где стоят крестьянские хижины, так что надо поторопиться. Она глубоко вдыхает и снова напускает на себя беззаботный вид, чтобы ободрить малышку и придать ей сил пройти долгий путь до дома.

– Идем, осталось совсем чуть-чуть!

Она снова слышит звук мотора, уже другого автомобиля, а вдалеке замечает людей, уходящих из деревни пешком, по тропе, ведущей к шоссе. Она об этом не думает, потому что еще несколько часов назад отбросила эту мысль, будто по мановению руки гипнотизера; не думает о том, что десятки жителей спешат покинуть Алькала, что здесь больше не безопасно.

Минут через двадцать они доходят до дома Тринидад. Ее мать, возвращающаяся с ручья с тазом свежевыстиранного белья, вздрагивает от удивления, увидев дочь и учительницу у дверей дома.

– Что случилось, сеньорита?

У Лали почти не находится слов – кажется, их унесло ручьями пота, которые стекают по ее телу водопадом. Немного придя в себя, она глубоко вдыхает и произносит то, что уже не раз сегодня повторяла.

Война, долина, фашисты.

– Что?

Корзина падает у женщины из рук, и белье – пара простыней, сорочка, нижнее белье ее мужа – снова пачкается белесой землей тропинки. Девочка бросается к матери, помочь собрать белье, но та машет ей, чтобы уходила в дом, в безопасное место.

– Давай, Трини, иди скорее в дом.

Прощание с учительницей не затягивается: девочка машет ручонкой, мать уже в дверях бросает через плечо: «Спасибо, сеньорита, до свидания».

Через несколько секунд Лали останавливается передохнуть и оглядывается вокруг. Из деревни не доносится ни единого звука, только стайка птичек щебечет в кроне сосен, не ведая о том, что мир людей рушится. Лали отправляется в обратный путь, едва не падая с ног от усталости и жажды. Ей жаль, что мать Тринидад не предложила ей хотя бы воды, но Лали понимает, что всем нам не до правил хорошего тона, когда наша жизнь в опасности. Она пытается хотя бы набрать слюны, но у нее во рту все окончательно пересохло еще после второго или третьего дома, и теперь приходится мириться с неприятным ощущением, будто рот полон песка.

Именно с этим ощущением она возвращается в деревню, удивляясь, как ее до сих пор держат ноги, – в трудный час человек не осознаёт, что всегда может стать еще хуже.

На обратном пути к школе ей кажется, будто она идет по декорациям какого-то ковбойского фильма из тех, которые после лекций смотрела с кульком семечек в кинотеатрах Трианы. Ничто не шелохнется. Ничего не слышно, никто не встречается ей по дороге – она замечает только редкие взгляды украдкой сквозь зарешеченные окна или плетеные жалюзи.

Через несколько минут, вернувшись на площадь перед школой, она видит Хуану в тени апельсиновых деревьев. Лали окликает ее и с облегчением бежит к ней, распахнув руки. Хотя они расстались всего пару часов назад, когда расходились в разные стороны, каждая со своими «утятами», Лали не может сдержать улыбку и спешит обнять подругу, справившись со своей задачей: доставить всех учеников по домам целыми и невредимыми.

Две учительницы обнимаются.

– Давно ждешь? – спрашивает Лали, прижавшись к ее плечу.

– Всего несколько минут. Все хорошо?

Лали кивает; ей не хочется делиться подробностями о том, как прошли ее встречи с семьями учеников, вспоминать встревоженные лица и думать о тех, кто не захотел слушать ее советы и поспешно захлопнул дверь, не дав учительнице договорить.

Вместо этого она побыстрее переходит к сути.

– Что будем делать? Нам нельзя тут оставаться.

Лали знает, что ни она, ни Хуана не будут здесь в безопасности, если деревня попадет в руки мятежников. Она снова озирается вокруг, чувствуя на себе чужие взгляды.

Хуана тянется к ее рукам и гладит по ладоням.

– Успокойся, Лали. Я возьму нам на двоих что-нибудь из одежды и еду, и мы уйдем из деревни тропой пахарей. В глубине долины есть один заброшенный дом, он в стороне от тропы. Сальвадор мне сказал: если что-то случится, ждать его там. А он уж придумает, как нам быть, верно?

Лали кивает. Она знала, что у Хуаны наверняка найдется план.

– Хорошо, – отвечает она, успокоенная.

Хуана указывает за школу, в сторону своего дома. Учительницы обходят площадь по краю, и прежде, чем завернуть за угол, Лали оглядывается, не в силах отделаться от ощущения, будто за ними тайком наблюдают из каждого окна.

Хуана толкает дверь дома – она никогда ее не запирает – и впускает гостью.

– У нас мало времени, – говорит она Лали и ведет ее в гостиную.

Севильянка с готовностью кивает. Она шагает в комнату, где по-прежнему пахнет корицей и старыми книгами, которыми уставлены полки. Этот дом будто задержавшаяся в пути открытка.

– Я возьму нам с тобой смену белья и по платью, чтобы переодеться, – говорит Хуана, сворачивая к себе в спальню. – А ты пока иди на кухню и собери что-нибудь из еды на пару дней, хорошо?

Лали живо кивает и несколько секунд смотрит ей вслед, пока Хуана не скрывается за дверью. Она думает о том, как сильно ею восхищается, этой женщиной с ребенком во чреве и решимостью воительницы.

По пути на кухню она не останавливается погладить Лукаса, который прибежал покрутиться около ее ног. Она уворачивается от кота.

– Выбирай, что понравится! – кричит ей Хуана из спальни.

Она открывает кладовку и берет, почти не думая, первое, что видит: несколько банок консервов, подсохший кусок сыра, мармелад из айвы. Потом осматривается в поисках какой-нибудь сумки, чтобы сложить продукты, и тут слышит звук за окном.

Не просто звук. Первые такты мелодии, которую кто-то насвистывает.

Выждав несколько секунд, озадаченная Лали подходит ближе к окну и глядит сквозь решетку на деревья, дающие тень кухне.

Свист раздается снова, более отчетливо.

– Кто там?

И вдруг она узнает эту коплилью. Сложив губы, она повторяет мелодию в ответ, и несколько секунд они насвистывают вместе.

Да, без сомнения, это он.

– Роке?

Парень заглядывает в окно, свесившись с дерева. Лали отшатывается.

– Что ты тут делаешь?

Роке отвечает серьезно и озабоченно:

– Я тут уже час, сеньо. Жду предупредить вас: вам сейчас нельзя уходить из деревни. Вас поджидают.

Лали леденеет.

– Поджидают? Кто?

Она смотрит на него, оцепенев; четкие черты безбородого лица, широкий лоб, короткие волосы – остриженные несколько недель назад из-за вшей, которые колонизировали все шевелюры в классе, – твердый взгляд, как нацеленное ружье. Смотрит, как его губы произносят:

– Я слышал, как про это говорил мой отец, сеньо. Они ждут, что вы сегодня вечером уйдете тропой пахарей. Фалангисты все знают. Они знают, что вы собираетесь бежать, и готовят вам западню.

У нее холодеет кожа.

Тело охватывает дикая дрожь.

– Т-т-ты точно уверен, Роке?

У нее успевают промелькнуть мысли о родителях, о семье, обо всех, кто ей дорог.

– Точнее некуда, сеньо.

Мальчик протягивает ей руку через оконную решетку, пытаясь успокоить учительницу.

– Послушайте меня, скажите Хуане, что я вас отведу в безопасное место, – говорит он с решимостью взрослого молодого человека. – У моего дяди овчарня стоит пустая с тех пор, как он помер в том году. Никто вас там искать не будет. Можете спрятаться, пока не стемнеет, а потом я выведу вас из деревни, хорошо, сеньорита?