На перемене Паскуаль ходит по двору с опущенной головой, будто раненый зверь. И в классе до этого, обратила внимание Лали, он сидел с отсутствующим видом. Обычно он в числе первых поднимает руку, чтобы ответить на вопрос преподавателя или задать свой, иногда удивительно глубокий для его десяти лет. А сегодня на любимом уроке естествознания не сказал и двух слов.

«Что с ним могло случиться?» – гадает Лали, наблюдая с другого края двора, где девочки уже облюбовали себе уголок недалеко от входа в школу. Она обращается к одной из них:

– Асусена, ты не знаешь, что с Паскуалем?

Она только пожимает плечами («Откуда мне знать, сеньо?») и дальше жует свой ломоть хлеба.

– Но он сегодня правда чудной какой-то, парень этот.

Обычно Паскуаль на каждой перемене играет в футбол. Он не из тех, кто стремится верховодить на поле, зато иногда играет в защите и готов подставиться под удар мячом, если от этого зависит победа его команды. Однако сегодня он не пересекает границы импровизированной футбольной площадки, более того, даже близко не подходит к апельсиновым деревьям, под которыми собираются многие его товарищи, чтобы съесть в тени свой завтрак – несмотря на ограничения военного времени, городской совет предоставляет им хлеб с оливковым маслом, а по особым дням еще и унцию шоколада.

Учительское чутье подсказывает ей, что надо с ним поговорить.

Она идет через двор, рискуя получить удар мячом (однажды такое уже было, в ее первый приезд: кто-то настолько промазал по воротам, что мяч угодил ей прямо в голову), и вспоминает слова Хусты Фрейре. Та выступала с докладом перед молодыми слушательницами Нормальной школы, а Лали старательно конспектировала и исписала несколько десятков страниц.

«Запомните вот что: двор тоже учит. Мы должны сопровождать детей и там, в их играх, в спорах – подавать пример, ободрять, устанавливать справедливость. Нет ничего более неподобающего для учителя, чем думать, что его работа ограничена только стенами класса».

– Паскуаль? – с улыбкой окликает его Лали.

Мальчик смотрит на нее с видом барашка, которого ведут на заклание.

– Да, сеньо?

Она знает, что не надо спрашивать напрямую: «У тебя что-то случилось?» – ведь тогда есть риск, что ребенок совсем замкнется. Лучше зайти издалека.

– Что тебе сегодня больше всего понравилось на уроках?

Паскуаль задумывается, подперев нижнюю губу пальцем.

– Про бактерии и антитела, сеньо.

Лали кивает. Сегодня на занятии она объясняла эту тему с помощью сказки, которая так увлекла ребят, что весь класс внимательно слушал.

– Представьте, что наше тело – это мощный замок, который обороняется от злых захватчиков. Это будут бактерии и вирусы. – Она изобразила, будто на левой ладони у нее стоит замок, а правой рукой помахала вокруг него, как будто налетели страшные захватчики. – Знаете, что такое бактерии и вирусы? Это такие крохотные создания, из-за которых мы иногда болеем. Как же нам защитить от них свой замок? Тут нам помогут отважные рыцари – их называют антитела. – Теперь она изобразила, что надевает шлем, и сделала несколько взмахов мечом между партами, а ребята завороженно наблюдали за ней. – Когда бактерия или вирус попадает в организм, за дело берется наша система защиты и призывает на помощь антитела, а они совместными усилиями ловят и уничтожают захватчиков.

Класс разразился аплодисментами, когда учительница разыграла в лицах финал, заставив бактерии пасть под натиском бравых антител.

Один Паскуаль не хлопал.

– А почему ты не задал никаких вопросов? Ты же всегда о чем-нибудь спрашиваешь.

Мальчик отрешенно покачал головой.

– Не знаю, наверное, с первого раза все понял.

Лали кивает, догадываясь, что Паскуаль что-то держит в себе. Она продолжает:

– Точно? А то, знаешь ли, мне сегодня не хватало тебя на уроке.

Мальчик старается на нее не смотреть, но Лали все равно замечает, как блестят и тревожно бегают его глаза, как после ее слов у него начинает дрожать подбородок, будто вот-вот грянет гроза.

Да, она наконец задела струну, которую искала.

– Ну у меня вроде как не все в порядке, сеньо. – И он наконец поднимает взгляд и смотрит ей в глаза.

Лали наклоняется и обхватывает его рукой, укрывая в объятиях.

– Хочешь со мной поделиться? – спрашивает она с улыбкой на лице.

Мальчик глядит на площадку, где ребята, не ведая о том, что происходит в углу двора, решают исход матча: увлеченно гоняют мяч от одних ворот к другим, обмениваясь голами. «И так во всем, – подумала Лали, когда в первый раз увидела, как они играют, – лучшие всегда хотят играть в нападении, чтобы забивать красивые голы и быть в центре внимания, а не в защите, где они вернее обеспечили бы победу своей команде». Через несколько секунд Паскуаль наконец смотрит ей в глаза.

– Если я расскажу, сеньо, вы пойдете с ним говорить, и мне тогда еще хуже сделают, за то, что наябедничал.

– Что тебе сделают, хороший мой? – спрашивает Лали, выгнув брови. – И кто?

Паскуаль колеблется. Он нервно теребит карманы штанов, то засовывает в них руки, то вынимает. Потом вздыхает.

– Ну…

– Не бойся, Паскуаль, расскажи мне, – уговаривает мальчика Лали и снова кладет руку ему на плечо. – Я все так устрою, что тебя больше не обидят. Ты даже не заметишь, что я вмешивалась. Доверься мне, хороший мой.

Мальчик наконец решается:

– Он надо мной после уроков издевается уже которую неделю, сеньо. Мы рядом живем, и он меня всю дорогу до дома изводит. Обзывается карликом, жирным, балдой стоеросовой. А еще говорит, что моего папу убьют на войне и маме тогда придется стать неприличной женщиной. И еще много всего, не хочу вспоминать.

Лали, сдержав удивление, гладит мальчика по голове.

– А еще мы вчера играли в войну, и он сказал, чтобы я был за расстрелянного, – продолжает он, и его подбородок сердито дрожит. – Когда я упал, он меня пнул и сказал, мол, вот и отец твой так же сдохнет. Я больше не могу, сеньо.

Лали сердито поднимает брови.

– Что значит «играли в войну»? Я же вам сказала, что это строго запрещено, Паскуаль.

Мальчик печально склоняет голову.

– Так они тайком, сеньо. За апельсинами, чтобы вы не видели.

В начале учебного года Лали запретила игры в ополченцев и в расстрел, любимую забаву мальчишек.

– Да пусть бы себе играли, что с того? – удивлялась донья Паки несколько дней назад, когда они беседовали за вкусным ужином, приготовленным Лали.

– Я не допущу, чтобы война пришла в мой класс, – возразила учительница. – Она и так их окружает вне школы, незачем ей вторгаться еще и в игры.

Услышав ответ Паскуаля, Лали понимающе кивает и по-матерински ласково гладит мальчика по плечу.

– Ладно, не волнуйся, Паскуаль. Только скажи, кто тебя так обижает?

Мальчик снова смотрит на футбольную площадку. Команда, которая проигрывала, только что спаслась от гола: мяч карамболем, будто в бильярде, скакал между штангами и перекладиной, пока вратарь, Педрито, наконец его не поймал.

И вот наконец звучит имя.

– Роке, – признается Паскуаль, и в его глазах сквозит сдержанное глухое волнение. – Как война началась, он с тех пор меня задирает, сеньо.

Стало быть, это Роке опять буянит. В прошлый приезд Лали уже не раз приходилось разбираться с этим парнем: беседовать с глазу на глаз, учиться у него свистеть по дороге из школы, чтобы он начал ей доверять, а когда ничего больше не действовало – оставлять его в классе на перемену, лишая игры в футбол, или после уроков, чтобы помогал ей прибираться. Но вот он снова нарушает порядок, а ведь учебный год только начался.

– Предоставь это мне, хорошо? Я с ним поговорю, – обещает она Паскуалю с самым оптимистичным видом, как будто словами можно решить все проблемы на свете.

Лали дожидается, пока кончится перемена и все вернутся в класс. Только тогда, усадив ребят самостоятельно решать задачи по математике, она подходит к Роке и шепчет ему, чтобы вышел с ней в коридор.

Остальные ученики даже ничего не заметили бы, но парень артачится, начинает защищаться: «Да что я такого сделал, сеньо?» – и тем самым привлекает всеобщее внимание. Лали знает, что именно этого он и добивался.

– Я тебя попросила выйти со мной, и попросила вежливо, так? – твердо говорит учительница.

Только тогда парень подчиняется, но неохотно, с театральными ужимками демонстрируя товарищам, что выходит из класса не потому, что учительница попросила, а просто потому, что не захотел поднимать шум.

– А что случилось-то, сеньо? – спрашивает он в коридоре, когда за ними закрывается дверь класса. – Если что, я ничего не делал, – оправдывается Роке, скрестив руки и отводя взгляд.

Лали ждет несколько секунд, прежде чем продолжить; эта пауза должна показать, что именно учительница, а не он задает тон разговору.

– Знаешь, что мне сказал напоследок твой отец, когда я с ним встретилась в том учебном году, Роке? – спрашивает она с суровым видом.

Когда она в первый раз приезжала на замену, ей пришлось научиться держаться серьезно и строго, не теряя самообладания.

– Что?

Она снова делает небольшую паузу. Вспоминает тот разговор с доном Хавьером. Стоял июнь, оставалось несколько дней до того, как Хуане снимут гипс и закончится учебный год. Лали столкнулась с отцом Роке у таверны Рубио: он там повздорил с компанией синдикалистов и вышел озлобленный, от него несло вином.

Держался он с ней так же вызывающе, как при первой встрече, и с таким же явным удовольствием говорил о насилии. «Палок на них не жалеть, сеньорита».

– Он потребовал, чтобы я давала ему знать, если ты будешь плохо себя вести. Сказал, что сразу тебе всыплет, у него, мол, рука не дрогнет. И он не в первый раз мне такое говорил.

Парень равнодушно, безучастно кивает.

– А знаешь, что я ему на это ответила? – продолжает Лали, пытаясь поймать его взгляд. – Что, если он собирается тебя бить всякий раз, как ты провинишься, я ни за что не буду ему на тебя жаловаться. Потому что побоями и рукоприкладством никого ничему не научишь. Даже того, кто ошибается так часто, как ты.

Лицо Роке по-прежнему неподвижно и спокойно.

– И зачем вы мне это рассказываете, сеньо?

– Я тебе сейчас прямо скажу, Роке. Я сегодня была в шаге от того, чтобы пойти и поговорить с твоим отцом, а я знаю, что после моих слов он бы тебя выпорол так, что мало не покажется. Но я к нему не пошла, потому что мне на тебя не наплевать. И потому, что я понимаю: огонь огнем не потушить, ясно тебе?

Вот теперь у парня что-то отражается на лице. Он перестает хмуриться, теребит нижнюю губу и поднимает брови в поисках объяснения.

Может быть, никто и никогда не говорил ему того, что он сейчас услышал от Лали после всех упреков. Что кому-то на него не наплевать.

– И ч-чего вам от меня надо? – спрашивает он, запинаясь.

Но Лали продолжает идти кружным путем. Чтобы привести парня ровно туда, куда ей нужно.

– Сколько раз отец тебя бил, Роке?

Мальчик фыркает.

– Да он каждую неделю меня колотит. Чуть что ему не так – давай меня лупцевать.

Лали сочувственно кивает.

– И каково тебе, когда он тебя бьет? – спрашивает она.

– Паршиво, сеньо. Каково же еще.

Вот теперь да. К этому она и вела.

– А Паскуалю, по-твоему, каково?

Услышав это имя, парень снова уходит в оборону. Он скрещивает руки на груди и высокомерно хмурится.

– Так и знал, что этот карлик наябедничает… – вполголоса замечает он и косится на дверь класса.

Но Лали цыкает на него.

– Чтобы ни при мне, ни у меня за спиной больше его не обзывал, ясно? – строго говорит она и берет парня за подбородок, заставляя посмотреть ей в глаза. – С какой это стати ты его обзываешь да еще говоришь всякое о его родителях, а? Он с тобой тоже так разговаривает?

Под решительным напором учительницы Роке снова начинает нервно запинаться.

– Сеньо, это он при вас такой паинька, а на самом деле он тот еще прохиндей. Он надо мной издевается, когда у меня на уроках что-то не получается. Вот как когда я сбиваюсь на чтении, или с-спотыкаюсь на каком-нибудь слове. А с тех пор, как война началась, он все время говорит, что мой отец – фашист. В общем, я вчера пошел за ним и врезал ему. И сказал, что его папашу убьют на войне. Но он первый начал, сеньо.

Лали кивает. Самое обычное дело: мальчишки перебрасывают мяч на чужую сторону, не желая отвечать за свои поступки. Но сейчас в глазах парня, в его неловких, сбивчивых словах она чувствует искренность.

– Я знаю, что ты можешь быть хорошим парнем, когда захочешь, Роке. Ты столько раз это доказывал, когда учил меня свистеть. Но такое поведение я не могу оставить безнаказанным. Я бы могла прямо сейчас отстранить тебя от занятий на неделю, но знаю, чем это обернется. Давай мы с тобой договоримся, хорошо? Во-первых, весь месяц ты будешь каждый день оставаться после уроков и помогать мне убираться в классе. А во-вторых, подойдешь к Паскуалю и попросишь у него прощения. Только по-настоящему, идет? Без вранья. Подумай, каково ему было, когда ты прибегнул к насилию. Ведь точно так же поступает с тобой отец, разве нет? И будете играть во дворе вместе, я прослежу. Так вы узнаете друг друга лучше и поймете, что не стоит ссориться из-за взрослых дел. Только не в школе, Роке. В школе нет ни фашистов, ни коммунистов – только девочки и мальчики, такие же, как он и как ты, из разных слоев общества. А еще в школе есть книги, карты, науки и много-много знаний, которые я стараюсь вам преподать и которым уже немало веков. Давай не будем впускать в класс мир взрослых, согласен? Оставим войну за дверью. Я поговорю с Паскуалем и попрошу, чтобы он прекратил над тобой издеваться. Но и ты обещай мне, что тоже прекратишь. И что больше никогда не будешь решать споры кулаками, потому что уже знаешь, к чему это ведет. Ты же понимаешь, сколько страдания приносит насилие, правда?

Лали протягивает ему руку, чтобы скрепить договор, и Роке после секундного колебания пожимает ее твердо, будто полковник. Потом учительница веселит парня, неожиданно отпустив шуточку, и, открыв дверь класса – все взгляды тут же обращаются к ним, – просит Роке вернуться на свое место.

«Война не должна прийти в мой класс», – говорит себе Лали, довольная тем, как разрешила проблему, и реакцией ученика.

Но она еще не знает.

– Лали! – раздается у нее за спиной.

Не знает, что война придет совсем скоро.

– Лали!

Она смотрит в конец коридора и видит ее. Хуана направляется к ней.

– Хуана?

Хуана торопливым шагом, насколько позволяет живот, приближается к ней с озабоченным видом.

– Что-то случилось?

Хуане нужно несколько секунд, чтобы отдышаться. Остановившись перед Лали, она прикладывает руку к низу живота, как будто хочет проверить, все ли там на месте после пробежки.

Да, вроде бы все на месте.

Лали озадаченно смотрит на нее.

– Господи, что случилось?

Из класса доносятся звонкие голоса. Хуана зна́ком просит ее прикрыть дверь. Лали так и делает, успев увидеть, как Роке садится за парту и отмахивается от расспросов товарищей, которым интересно, чего хотела от него учительница.

Теперь, когда они остались вдвоем, Хуана, вся бледная, произносит:

– Они уже здесь, Лали. Уже здесь.

Она смотрит прямо в глаза севильянке.

– Кто?

Глаза у Хуаны сейчас темно-синие, почти черные.

Глаза, в которых бушует буря.

– Фашисты.

Лали прижимает руку ко рту, ахнув: «Что?», – и Хуана объясняет, сдерживая легкую дрожь в голосе:

– Только что Комитет обороны получил новости из Ронды. Колонны генерала Варелы вошли в город на рассвете. Ополченцы яростно сопротивлялись, но не смогли дать отпор. Там был Сальвадор, мой жених, он координировал ополчение Всеобщего союза трудящихся. Я пока не знаю, что с ним. Известно только, что в Ронде была сосредоточена бо́льшая часть сил обороны сьерры, мы рассчитывали, что они продержатся, пока Республика не пришлет подкрепление. Но они не смогли…

Она замолкает, бледная как призрак, с фиолетовыми кругами под глазами.

– Никто этого не ожидал. Лали. Никто.

Революция в долине начала выдыхаться.

– Не может быть, Хуана…

В классе по-прежнему стоит гвалт. Кто-то просит потише, другие кричат только громче, подливая масла в огонь.

Хуана обхватывает ее за плечи и снова заглядывает в глаза. В ее взгляде тайфун.

– Лали, они уже сегодня могут войти в деревню, – говорит она.

И начинается хаос.