– Посмотрите на него внимательно, милые девочки. В кресте Иисуса заключено все самое важное, что есть на свете. Он учит нас безусловной любви, надежде, обновлению. Иисус, который так нас любил, понес свой крест и выбрал смерть на нем ради всех нас.

Сестра Пакита ходила по классу туда-сюда, ее маленькое подвижное тело словно пританцовывало, лавируя среди парт, и она то и дело заглядывала девочкам в лицо. Другие монахини обычно занимали место посреди помоста, как гаргульи под крышей собора, и устремляли взгляд в какую-то неопределенную точку под потолком класса, как будто обращались к небесам, а не к своим маленьким ученицам.

Но только не сестра Пакита, за которой порой трудно было уследить взглядом.

– Поэтому всякий раз, когда вы видите распятие, всякий раз, как молитесь перед ним, милые девочки, помните, что вы окружены любовью, – заключила сестра Пакита и указала на распятие над классной доской, чтобы все вместе на него посмотрели.

И она с улыбкой снова стала мелкими шажками ходить между партами, как будто пританцовывая, пока не остановилась у парты Лали.

– Давай-ка ты начнешь «Аве Мария», – сказала она девочке и подмигнула.

Лали послушно выполнила указание, стараясь, чтобы голосок не дрожал, – ведь учительница возложила на нее такую ответственность. Она начала:

– Радуйся, Мария…

Девочка не догадывалась, что у сестры Пакиты для каждой из трех десятков учениц был свой особый взгляд или знак, чтобы каждой дать понять, что именно она и никто другой – любимица сеньо. Лали считала себя ее единственной любимицей и потому прочла «Аве Мария», когда монахиня попросила, с таким рвением, будто получила божественное откровение.

Но следом за молитвами пришли сомнения.

– Я вот чего не понимаю… – как-то сказала она своей сестре Кармине много лет спустя, когда душной ночью не удавалось уснуть, – как это крест может быть символом любви, если это на самом деле орудие пытки, а?

Кармина скрестила руки и посмеялась над Лали: «Горазда же ты глупости говорить, сестренка». Потому что старшая сестра, в отличие от нее, не имела привычки задаваться вопросами. Возможно, они со временем отдалились как раз из-за вопросов, а может быть, из-за ответов, которые искали: Кармина хотела знать, как найти хорошего мужа, а Лали – как решить все проблемы мира.

Спустя годы, когда она в первый раз приезжала заменять учительницу в Алькала-дель-Валье, те же самые вопросы не переставали кружить у нее в голове. Это произошло на уроке.

– Сеньо, мел совсем махонький стал, я уж ногтями шкребу.

Паскуаль, решавший примеры у доски под внимательными взглядами одноклассников, остановился, продемонстрировал учительнице белый огрызочек, зажатый в пальцах, и попросил новый. Учительница засмеялась: «Что ж ты раньше не сказал, хороший мой?» – и стала искать в столе кусок мела. Она открыла один ящик, потом другой, заглянула под бумаги и тут увидела распятие, которое за несколько дней до этого положил ей на стол приходский священник, добиваясь, чтобы она снова повесила его в классе.

И она спросила себя, вспомнив слова сестры Пакиты:

– Если в кресте заключено все самое важное, то не все ли равно, что он лежит на дне этого ящика?

Потом она нашла мел, задвинула ящик и продолжила урок математики, скучноватый, но нужный. Ей удалось заслужить уважение большинства учеников, и теперь они послушно писали диктанты, решали примеры и работали в группах. Она даже покорила, хоть и не без труда, компанию во главе с Роке, который после уроков учил ее насвистывать мелодии, с каждым днем все более замысловатые.

Но был и другой авторитет, который она не могла заслужить с такой же легкостью. Авторитет вне школы.

– Добрый день, сеньорита Эулалия.

Дон Сатурнино вырос на пороге незаметно, будто призрак. Лали с метлой в руке – как и каждый день, она наводила чистоту и порядок в классе после занятий – чуть не подпрыгнула.

– Ай, дон Сатурнино, напугали! – воскликнула она и усмехнулась.

Она знала, что рано или поздно он появится. Как и донья Пури, которая сейчас стояла у него за спиной. Лали им кивнула: «Проходите, не стойте в дверях», – сдерживая нервную дрожь в руках, крепко сжимавших метлу.

– Я вас слушаю. Вы чего-то хотели? – спросила она, хотя и так знала, зачем они пришли.

Дон Сатурнино постоял, потом сделал несколько шагов, остановился посреди класса, театрально обвел его взглядом и наконец посмотрел на учительницу.

– Нигде не вижу распятия, сеньорита.

Донья Пури повторила за ним: походила по классу, делая вид, что высматривает на стенах распятие, хотя и так знала, что не увидит его. Потом с кислым лицом повернулась к учительнице:

– Такая же бесстыжая, как та.

Но на этот раз Лали знала, как им возразить. Более того, она несколько дней продумывала свой ответ, пока гуляла, обедала или мылась, постоянно размышляя над этим вопросом, который не шел у нее из головы.

– Я понимаю, что вы недовольны, – начала она примирительным тоном, – но позвольте, я вам объясню, почему так и не повесила распятие.

Но ни священник, ни мать ее ученика Хосе не желали ее слушать. Дон Сатурнино презрительно шикнул на нее, а донья Пури перебила:

– Нам не нужны ваши оправдания.

– Хорошо, но я только… – попыталась она объясниться, примирительно выставив руки.

– Да ничего хорошего! – снова перебила женщина, тыкая в нее, будто грозя с амвона адскими муками. – Бог вас накажет!

Возможно, она нарочно старалась затеять спор, но после этих слов Лали замолчала. Она готова была рассказать о сути светского образования, об отделении школы от религии, о терпимости и уважении к тем, кто не принадлежит к церкви. Она готова была говорить обо всем этом, как обычно, искренне, с улыбкой, доброжелательно, чтобы они не ушли с обидой, будто с кровоточащей раной.

Но ее терпение уже было на исходе.

– Знаете, что я вам скажу? – спросила она, стиснув ручку метлы с такой силой, будто хотела ее выжать.

Дон Сатурнино и мать Хосе переглянулись.

– Что же? – произнес он, дожидаясь продолжения.

Лали чувствовала, как у нее пульсирует висок, как бегут мурашки от слов, которые она собирается произнести. Глубоко вдохнув, она сказала:

– Мне никогда не пришло бы в голову явиться в ваш дом, донья Пури, или в вашу церковь, дон Сатурнино, чтобы указывать, что вам вешать на стену. – Она вытянула руку и указала на стены класса. – Это мой дом, я тут хозяйка, и, хотите вы того или нет, тут решения принимаю я. Так что, простите великодушно, но я действую по закону; распятие останется в ящике моего стола, если только вы не хотите его сейчас забрать.

В доме доньи Паки снова пахнет кексом. Хозяйка и на этот раз приготовила щедрое угощение, чтобы отпраздновать приезд Лали в качестве учительницы.

– Не стоило, донья Паки, правда.

Когда Кандидо спросил пожилую сеньору, не сможет ли она снова поселить Лали у себя, донья Паки сразу отправила квартировавшего у нее поденщика на постоялый двор в Сетениль.

– Ты не представляешь, до чего я рада, что ты вернулась, Лали, – сказала она, осыпая севильянку звонкими поцелуями при встрече. – Нам бы побольше тут таких, как ты, Лали, с таким сердечком, – призналась она с улыбкой.

Донья Паки указала на ее цветастое платье в области сердца, и учительница даже не нашлась, что ответить, поэтому только вежливо улыбнулась. Сейчас, глядя на лимонный кекс, который хозяйка испекла к полднику, она опять не находит слов.

– Не представляешь, с каким трудом я достала дрожжи. Сначала пошла в бакалею к Исабелите – а у нее нет, потом к Симону – у него тоже нет, наконец, купила в пекарне, мне Качорра продала. В нынешнем положении, сама понимаешь…

Нынешнее положение. Донья Паки старается как можно меньше упоминать о войне, будто это семейная тайна, о которой не принято распространяться. Но сейчас она не в силах удержаться от вопроса. И вот она подает Лали кусочек лимонного кекса, садится, осторожная, сдержанная, и заглядывает ей в глаза.

– Мне кажется, от нас тут скрывают правду. Ты ведь из города приехала, расскажи, что там с войной?

Лали снова не знает, что сказать. Пожимая плечами, она пытается подобрать такие слова, чтобы дать хозяйке хоть какую-то ясность, но не находит. Она знает, что во франкистской Севилье наверняка тоже не говорят всей правды: новости, которые сообщают в газетах или по радио (особенно голосом Кейпо – от него у Лали все холодеет), вряд ли можно назвать объективными.

Никто не знает, что происходит. Никто не знает правды.

– Мятежники взяли Севилью в начале войны, – отвечает Лали, откусывая кусочек кекса. – Потом отправились захватывать деревни одну за другой. Где-то население дало отпор, как тут, в сьерре. Но в других местах сдавались сразу.

Донья Паки медленно, размеренно кивает.

– А в остальной Испании? – спрашивает она, теребя в руках полотняную салфетку.

Лали хмурится.

– Ну, говорят, что цель Франко – взять Мадрид. Что он это сделает, как только генерал Варела покорит Андалусию.

Донья Паки замолкает. Сдвинув брови, она вдруг беспокойно поднимается со стула, как будто ее что-то тревожит.

– А ты что думаешь, Лали?

Та смотрит на нее с плетеного стула, оторвавшись от куска кекса.

– О чем?

– О войне. О том, что будет дальше, девочка.

Они смотрят друг другу в глаза.

– Что она не должна была начаться, правда же, донья Паки? Вы так не считаете?

Хозяйка досадливо цокает языком.

– Не знаю, девочка. Знаю, что в Испании творилось много несправедливости. Это дворяне виноваты, сама понимаешь. Отец мой, дед мой, прадед – все батрачили, так что я знаю, о чем говорю. Но эти-то, другие, зачем столько бесчинствуют? За что церкви жечь? Мы все туда ходили молиться, и бедные, и богатые. Все. Просто не знаю, что и думать. Но знаешь, что я иногда себе говорю? – Она крестится торопливым движением. – Что Господь нас видит. Всех нас.

Донья Паки ждет, что ответит ей Лали, надеется услышать то, что хотя бы на время успокоит мучающую ее огромную тревогу. Но Лали, как ей ни хотелось, не может найти слова, которые избавили бы Испанию от катастрофы, – только вздыхает и поводит плечами.

– Я не знаю, что вам сказать, донья Паки. Конечно, были трудности, но ведь должен быть какой-то толк от испанского парламента, правда? Или голосование – это только фарс? Вот вы мне скажите, неужели не было другого выхода, кроме этой проклятой войны, которую затеяли мужчины?

Донья Паки вдруг усмехается:

– Мы, женщины, решили бы проблему по-другому, а, Лали?

Улыбка возвращается на лицо Лали, и она кивает, сдерживая смех.

– Тут вы правы, сеньора, – отвечает она и воображает такой мир, гипотетический мир под властью женщин – женщин во главе правительств, женщин во главе армий, – но тут ее возвращает из фантазий в действительность стук в дверь. Два удара эхом отдаются по всему дому.

Тук. Тук. Лали тут же поднимается со стула: «Не вставайте, донья Паки, я открою».

Она открывает дверь и видит Хуану.

– Лали, как ты?

Севильянка отступает в сторону, пропуская учительницу в дом, укрыться от палящего солнца. Хуана задевает ее животом, прикрытым той же блузкой, в которой она была утром, и Лали весело улыбается.

– Скоро в дверь не пройдешь!

Хуана смеется, обмениваясь приветственными поцелуями с доньей Паки.

– До этого еще ой как далеко, подруга, – отвечает она.

Хозяйка шутит («Вот увидишь, не так уж далеко») и уходит на кухню, чтобы учительницы могли поговорить.

Теперь, когда они остались одни, Хуана пристально смотрит на нее своими ярко-синими глазами.

– Я хотела извиниться перед тобой за сегодня, Лали. Антонио поймал меня врасплох. Надо было тебя предупредить, что Комитет обороны прорабатывает священника.

Девушка отмахивается.

– Не беспокойся, – отвечает она, отбрасывая со лба непослушную прядку, выбившуюся из челки. – Я же понимаю, что вы хотите обеспечить в деревне порядок, тем более когда война подбирается все ближе к долине.

– Кстати, я тоже не хотела вмешивать сюда Пури. Она ведь на самом деле неплохой человек. Просто она верующая и попала под влияние дона Сатурнино, который ею манипулирует, а нам известно, что он самым подлым образом подстрекает своих прихожан присоединяться к мятежу. Пора уже покончить с привилегиями тех, кто занимается политикой под прикрытием церковной кафедры.

Лали молчит. Она думает о Севилье, откуда уехала и где остались родители. Там репрессии идут в другом направлении, как будто кто-то вывернул носок наизнанку.

Она невольно морщится.

– Но ты учти, мы ведь стараемся все сделать правильно, – оправдывается Хуана. – Так, чтобы все было по закону, как полагается. За это как раз особенно ратует алькальд Кандидо. Ты же знаешь, у него не дрогнула рука пресечь бесчинства батраков, которые тоже случались. Его и с другой стороны упрекали, например, когда он не допустил беспорядочной конфискации земли или когда освободил правых, которых арестовали после того, как ополченцы взяли власть в деревне. Кто-то считает его слишком умеренным, но я думаю, он поступает правильно. Ставит превыше всего народный закон. Между прочим, потому он и не задержал священника, пока на того не поступила жалоба.

– Жалоба? – озадаченно переспрашивает Лали. – А кто на него пожаловался?

Хуана сочувственно смотрит на нее. Гладит ее по плечу правой рукой.

– Ох, Лали, да ты же и пожаловалась. Когда рассказала сегодня в школе, что священник от тебя требовал нарушить государственный закон, упразднивший религиозную символику в классах, – и это при том, что я ему уже все разъяснила. Так вот, твое заявление и дало Комитету обороны достаточные основания, чтобы взять его под арест.

– Под арест?

Она похолодела.

– Да, его как раз сегодня схватили.