Кажется, что все нормально, но эта нормальность как будто отражена в кривом зеркале; несмотря на все старания учительницы и государственных учреждений, учебный год начинается в самых невероятных обстоятельствах: за пределами долины идет война, а в самой долине – революция.

Внеплановый сентябрь. Первый день уроков.

– Давайте, ребята, стройтесь.

Прежде чем направиться в класс и начать первый урок в новом году, Лали останавливается у широкой лестницы, ведущей в школу, и звонким окриком заставляет затихнуть гул голосов.

– Мальчики с той стороны, девочки с этой, быстро! – распоряжается она.

Ученики выстраиваются в две колонны после нескольких минут суеты – я туда, нет, сюда, ты тут, а я вот здесь, это мое место, пусти, нет, ты пусти, – успели отвыкнуть за лето. Некоторые продолжают играть с вертушками.

– А теперь я хочу, чтобы вы повернулись и посмотрели на колонну напротив, – с улыбкой распоряжается Лали. – Вы должны понимать, что в этом году не будет никаких «мальчиков против девочек» или «девочек против мальчиков». Все вы станете товарищами. И вы должны научиться уважать противоположный пол. Вы, девочки, узна́ете, что мальчики не всегда бесчувственные грубияны. А вы, мальчики, поймете, что с девочками бывает очень интересно. Может быть, даже начнете вместе играть в футбол.

Смех прокатывается по обеим колоннам. Мальчики хохочут ехидно, презрительно: «В футбол? С ними-то?» Девочки хихикают тихонько, сдержанно, едва слышно – их так приучили.

– Да, и в футбол тоже, вот увидите, – убежденно говорит Лали.

А потом велит идти за ней в класс – и вот там уже не будет никакого разделения полов.

– Рассаживаемся по старшинству, мальчики вместе с девочками, – поднимает она голос над суматохой и беготней, пока ребята толкаются за право занять лучшие парты, у которых сиденье со спинкой – те, что отведены для мальчиков и девочек среднего роста и возраста.

Она с особенным интересом наблюдает за девочками. Некоторые освоились в классе быстро, совсем как мальчики. А вот другим понадобилась помощь учительницы, чтобы найти себе место. Хуана, как и матери некоторых учениц, уже предупреждала ее об этом вчера:

– Присматривай за девочками в первые дни. Они, бедняжки, к такому непривычны.

Когда все рассаживаются, Лали поднимается на помост перед доской и подносит палец к губам, чтобы все замолчали.

– Я знаю, что почти все вы уже знакомы между собой, но сегодня мы начнем с того, что каждый представится. По очереди встаете, называете свое имя, говорите, сколько вам лет и чем увлекаетесь. Начнем?

Первым встает Хосе, который своим тоненьким робким голосом сообщает, как его зовут, говорит, что ему девять лет и что – сколько бы ни допытывалась Лали – он особенно ничем не увлекается. «Но что-то же тебе нравится, разве нет?» – и он в ответ бормочет: «Ну футбол». Потом говорит Педрито, подхватив тему: а вот у него как раз главный спорт всех времен и народов – самое любимое занятие. Из девочек первой представляется Маноли – десять лет, две смешные косички, обожает андалусские народные песни, – а за ней Хоакина, которая любит ухаживать за животными. После того как все рассказали о себе, Лали предлагает написать диктант, чтобы повторить безударные гласные. Ребята достают тетради и карандаши и принимаются записывать слова, которые учительница произносит медленно и нараспев.

Кто-то схватывает на лету, другим нужно повторить, и не один раз.

– Я повторю столько раз, сколько понадобится, не волнуйтесь.

Урок испанского кончается со звонком на перемену. Мальчики толпой бегут во двор, девочки выходят из класса спокойнее – они пока робеют, как будто сомневаются, что теперь это и их школа тоже. «Им еще только предстоит завоевать общие пространства, – думает Лали, – сперва в этой сельской школе, а потом и во всей Испании». До сих пор от девочек требовалось осваивать только те места, которые общество отвело женщинам: кухню, где готовят еду, спальню, где рожают детей.

– Двор и для вас тоже, девочки, – говорит она с улыбкой, вместе с ними выходя из школы. – Если хотите прыгать через веревочку или играть в классики, вам придется договориться с мальчиками, понятно?

Снаружи большинство мальчиков затеяли игру в футбол. Лали предлагает девочкам устроиться под апельсиновыми деревьями, в тени, и они медленно направляются туда. Учительница смотрит им вслед. Асусена, Химена, Хоакина и Эстрелья – она уже выучила их имена.

Вдруг ее окликает голос за спиной:

– Лали!

Она быстро оборачивается и видит, как Хуана спускается во двор и идет в ее сторону вместе с каким-то незнакомым мужчиной.

Севильянка бросает взгляд на ее округлившийся животик, прежде чем поздороваться.

– Привет, Лали! Как первый день? – приветствует ее кордовская учительница.

Лали улыбается.

– Очень хорошо! – отвечает она. – Хотя пока они еще не совсем освоились. Но после летних каникул это нормально.

Хуана кивает. Повторив за коллегой – «Да, это нормально», – она представляет своего спутника.

– Знакомься, Лали, это Антонио Дорадо, синдикалист, глава Комитета обороны долины. Во многом благодаря его отваге и поддержке ополченцев Ронды деревня смогла дать отпор военному мятежу.

Это крупный мужчина – широкая спина, руки как два древесных ствола – с грубоватыми манерами и прищуренным, тяжелым взглядом, как у батраков, выдубленных солнцем. Он протягивает ей для приветствия свободную руку, в другой у него крепко зажата сигарета.

– Очень рад, сеньорита Лали. Хуана много говорила мне о вас.

Лали решительно пожимает ему руку.

– Взаимно, сеньор.

Рукопожатие длится пару секунд. Потом мужчина обводит взглядом двор и останавливает его на группе девочек:

– Как идет совместное обучение, сеньорита? – спрашивает он, указывая на ступени школы. – Не возникло трудностей?

– Трудностей? Нет, никаких, Антонио, – отвечает Лали, тоже посмотрев на девочек. – Они приспособятся, не беспокойтесь. Это нормально, что поначалу мальчики и девочки немного чуждаются друг друга. Но смешанное обучение работает во всей Испании, это факт.

Она повторяет слова Агустины, преподавательницы из Нормальной школы: «Совместное обучение – одно из главных преимуществ республиканской школы, и оно работает во всей Испании». Но кое-где возникают препятствия, как же без этого. Например, в самой Алькала его удалось ввести только сейчас, когда Комитет обороны, по сути, целиком забрал власть у городского совета и алькальда, которому давление со стороны семей не позволяло выступать за смешанное обучение в школе.

– Надеюсь, конечно же, что сегодня утром все пели «Интернационал», и девочки, и мальчики. И с воздетым вверх кулаком. Да, сеньорита?

Лали сглатывает слюну и смущенно отводит взгляд.

– Н-нет. Не пели.

Хуана спешит прийти ей на выручку.

– Я должна была ей заранее сообщить, Антонио. Это моя вина. Эулалия только приехала, ей еще надо привыкнуть к деревне и новым порядкам.

Антонио, похоже, не слишком доволен. Он затягивается сигаретой, морщит усы и качает головой, считая своим долгом донести до Лали, что деревня уже не та, откуда севильянка уезжала в июне.

– Все очень изменилось, сеньорита. Военный мятеж ускорил события. Как вы наверняка знаете, ополченцы и рабоче-крестьянские синдикаты взяли власть в долине в свои руки и тем самым положили начало социалистической революции, которая должна осуществиться и в школе. Дети тоже обязаны в этом участвовать. Так что пусть по утрам поют и не забывают салютовать, сеньорита. И пересказывайте им новости с фронта и из дружественной России.

Лали кивает – «Да, конечно», – хотя внутренне протестует против такого вмешательства революционеров в ее педагогическую работу. Она смотрит на Хуану, на несколько секунд их взгляды встречаются. Лали хочется верить, что подруга с ней согласна: этот человек вторгается туда, где принимать решения должны только образовательная инспекция и сами преподаватели.

Две учительницы смотрят друг на друга.

– Понимаешь, Лали, мы на самом деле хотели поговорить с тобой не об этом. Мы по другому вопросу, – объявляет Хуана после паузы.

– Конечно, я слушаю.

Кордовская учительница делает знак рукой, предлагая на несколько метров отойти от группки школьников, затеявших рядом игру в стеклянные шарики.

– Мы хотели узнать о том инциденте, который произошел, когда ты в прошлый раз меня заменяла. Попросить, чтобы ты рассказала подробности…

Севильянка поднимает брови. Смотрит на коллегу, потом на Антонио.

– О каком еще инциденте?

Мальчики, распластавшись на белесом песке двора, выкопали ямку и по очереди забрасывают в нее свои шарики. Лали краем глаза наблюдает за ними.

– О той истории с распятием, – отвечает Хуана, понизив голос. – Помнишь?

Но Лали небрежно отмахивается:

– А, поняла, тот случай? Так там не было ничего особенного. К счастью, я благополучно решила проблему, хоть на меня и пытались давить. Последовала твоему совету.

Она смотрит на Хуану, ожидая от нее подтверждения, что в этом действительно не было ничего особенного, – но не получает его. Кордовская учительница серьезно смотрит на Антонио и ждет, что он скажет.

– Послушайте, сеньорита. Иногда вещи, которые кажутся маловажными, на самом деле имеют большое значение. Чтобы революция, которую мы начали в долине, увенчалась успехом, необходимо относиться к подобным фактам с должной серьезностью.

Он делает паузу. Лали смотрит в его прищуренные глаза, а потом в глаза Хуаны, мрачные, холодные.

– Что вы хотите знать?

Она пока не понимает, к чему это. Зачем они ее расспрашивают? Тот инцидент с распятием завершился победой – первой победой на ее счету, на счету Эулалии Моралес Роман, – ведь крест снова убрали.

– Лали, расскажи Антонио, кто в деревне – сколько бы их ни было – давил на тебя, чтобы ты повесила в классе распятие.

Она снова встречается взглядом с Хуаной, с океаном ее глаз.

– Сколько бы их ни было?

Она мысленно возвращается в те майские дни, когда в первый раз заменяла учительницу. Пури, мать Хосе, одного из самых младших учеников, ждет ее у дверей после первого учебного дня. На следующий день приходский священник, дон Сатурнино, является в класс прямо во время урока.

– Да, нам нужно, чтобы вы нам рассказали, сеньорита.

Священник кладет ей на стол деревянный крест, бросая вызов на глазах у всех учеников, требуя вернуть Бога на прежнее место.

Она мысленно видит его, это распятие.

И наконец понимает. Понимает, чего от нее хотят.

– Я уже и не помню, – оправдывается учительница. – Тем более, не так уж на меня и давили. Как я уже сказала, сеньор, вопрос благополучно разрешился.

Она сглатывает слюну. Снова смотрит на Хуану и надеется, что та поймет: Лали не собирается делать того, чего ждет от нее этот человек.

– Не волнуйся, Лали, – вступается кордовская учительница и ласково, по-матерински кладет руку на плечо девушки. – Нам просто нужно, чтобы ты рассказала, только священник к тебе приходил или в этом участвовал кто-то еще.

Лали молчит. «Участвовал кто-то еще?» – удивляется она про себя. Хуана прекрасно знает, кто это был: донья Пури с ее ханжескими интонациями, в траурном наряде, то и дело осеняющая себя крестом. Ведь Лали ей все рассказала, когда приходила к ней просить совета, как сопротивляться этому давлению. Но что, если Хуана притворяется при этом человеке?

– Послушайте, сеньорита, у нас мало времени, – с нетерпением говорит Антонио глухим низким голосом под невесомый танец сигаретного дыма.

Но она не уступает. Повисает новая пауза, и пока она длится, Лали спрашивает себя: «А вдруг в том, что Кейпо каждый вечер рассказывает по радио, есть правда? В его рассказах о преступлениях, которые будто бы совершают коммунисты против церкви и зажиточных граждан?»

– Нам нужно ваше свидетельство, – напирает синдикалист, опять затянувшись сигаретой. – Революция, которую мы начали в долине, не должна остановиться.

Учительница краем глаза ищет малыша Хосе. Она видит его среди играющих в футбол, он сегодня крайний защитник, быстрый, как все невысокие и гибкие ребята.

– Это был…

Юные футболисты спорят за мяч. Хосе лезет в потасовку и получает неслабый удар, но это, похоже, мало его беспокоит – главное, что мяч возвращается в игру, а времени терять нельзя.

– Говорите, сеньорита.

Лали смотрит на Хуану. Сперва на ее наметившийся животик, потом поднимает взгляд к ее лицу. И вдруг в глазах коллеги, медленно прикрывшихся и открывшихся, ей чудится одобрение, почти незаметный знак, который Лали воспринимает как высшее дозволение солгать.

Солгать.

– Приходский священник. Это был только приходский священник.