Севилья, март 1972 года

У Лали не сохранилось ни одной фотографии Хуаны. Их один раз сняли вместе, в конце того учебного года, когда Лали приезжала на замену, и она берегла фотографию, пока не пришлось ее сжечь, чтобы никто не смог связать снимок с кордовской учительницей.

Она помнит день фотосъемки, как будто это было только вчера.

– Ребята, когда я скажу, все замрите, пожалуйста! – восклицает фотограф за огромным аппаратом.

Два десятка детских улыбок, Лали и Хуана – уже без гипса и костылей – по центру группы, раскинув руки, как ветви дерева, «Дети, только без фокусов, пожалуйста!», а на заднем плане школьный фасад под палящим солнцем.

– Раз, два, три, замерли!

Солнце последних дней учебного года, которое обещает лето, купание в реке, игры на свежем воздухе.

– А теперь бегите во двор, поиграйте!

Ребята уносятся к своим играм.

Лали вдруг вспомнила об этом снимке, когда встретила Альбу. О фотографии, погибшей в огне печи, подобно тому, как горело и погибало столько всего в Испании, сброшенной в бездну войны.

По знаку Клементе Альба садится на тот же диван, где за несколько минут до этого Лали с мужем приступили к ужину, как делали это каждый вечер.

– Как, говоришь, тебя зовут? – спрашивает он, выключив телевизор.

– Альба, меня зовут Альба Басан, я адвокат, – отвечает девушка, предпочтя умолчать о том, что она еще и графиня.

Лали бесстрастно кивает. Когда она последний раз видела Хуану в женской тюрьме в Малаге, Альба была комочком у нее на руках и звалась не Альбой, а Эсперансой.

– Все говорят, будет девочка, потому что живот не угловатый, а округлый, – сказала ей Хуана во дворе тюрьмы, поглаживая свой драгоценный живот, круглый, как футбольный мяч. – Если и правда девочка, назову ее Эсперанса, потому что ничего на свете я так не жду, как ее появления.

Эсперанса. Надежда. Ожидание.

– Поужинаешь с нами, Альба? – вежливо интересуется Клементе. – Мы только сели за стол.

Лали не сводит с нее глаз. И не может выговорить не слова. Пусть у нее не сохранилась та фотография с классом, пусть с последней встречи прошло больше тридцати лет, нет никаких сомнений в том, что эта девушка – дочь Хуаны. Что ее взгляд скрывает те же тайны, что и те синие глаза.

– Не стоит беспокоиться, правда, – отнекивается Альба и машет руками.

Но Клементе уже встает.

– Никакого беспокойства, будем только рады.

Он идет на кухню налить гостье тарелку супа.

Тем временем в гостиной Лали не может пошевельнуть ни одной мышцей. Она мысленно перенеслась туда, в тюрьму в Малаге, где тысячи женщин томятся в тесноте и только одна находится в самом комфортном месте во Вселенной.

Эсперанса.

– Ого, как пинается! – воскликнула Хуана и потрогала живот, пытаясь угадать, где ребенок толкнется в следующий раз. – С характером будет!

Они гуляли в тени, во дворе массивного здания, служившего тюрьмой. Это был единственный час за весь день, когда им выпадало хоть немного свободы.

– Потрогай, может, ты почувствуешь, Лали.

Хуана потянулась к подруге, взяла ее руку и приложила к своему животу. Долго ждать не пришлось. Через две-три секунды Альба по ту сторону пупка толкнулась, и лица учительниц засияли.

– Да, почувствовала! Ничего себе пинок!

Лали не может отвести от нее взгляд. От этой девушки, которая тогда была в животе ее подруги.

И наконец говорит ей:

– Ты как две капли воды похожа на маму.

Те же глаза, та же улыбка.

– Спасибо. Из всех, с кем я говорила, вы первая, кто знал ее лично, – отвечает Альба, нервно изгибая губы в полуулыбке. – Скажите, какая она была?

Лали молчит, пытаясь подобрать точные слова, чтобы передать свои воспоминания о Хуане.

– Она была необыкновенная, – начинает она, мысленно возвращаясь в Алькала-дель-Валье, в ту маленькую сельскую школу. – У нее был глубокий взгляд и улыбка, в которую невозможно не влюбиться. И твердые убеждения, которые сочетались с настоящим педагогическим талантом. Она была очень умная и образованная. А еще, пожалуй, чересчур упрямая, – негромко усмехается она.

Альба кивает, мгновенно очарованная портретом матери, который Лали рисует с помощью зеркала своей памяти. Она хочет знать больше, куда больше.

Нахлынувшие вопросы бурлят у нее в голове.

– Откуда она была? Как вы познакомились?

– Она родом из Кордовы, но ее распределили на работу учительницей в Алькала-дель-Валье, деревню в Сьерра-де-Кадис. Мы познакомились, когда я приехала ее замещать – с ней произошел несчастный случай, когда она красила фасад школы.

– Ого! – удивляется Альба. – Получается, вы встретились еще до войны?

– По сути, да, за несколько месяцев. В том учебном году, который начался в тридцать пятом. Это был последний учебный год перед тем, как все вспыхнуло. Война и так далее.

Они снова замолкают.

Лали тяжело говорить обо всем этом, и она боится, что Альба попросит ее разбередить рану.

– А мой настоящий отец? Вы знаете, кем он был?

Как его забудешь! Сальвадор, интеллигентный юрист, который казался таким неуместным в этой деревне, среди простых и неграмотных людей, почитавших городского адвоката как мессию.

– Его звали Сальвадор, он был юристом, – отвечает Лали, опасаясь, что Альба не остановится и на этом и заставит ее вернуться к воспоминаниям, которые она так старалась стереть из памяти. – Они с Хуаной познакомились…

Но Альба вдруг ее перебивает.

– Погодите, юристом, вы сказали? – переспрашивает она, просияв. – Как я!

Лали кивает: «Да, юристом», – разделяя удивление девушки. «Возможно, и правда от судьбы не убежишь», – думает она.

– Твои родители познакомились на съезде Всеобщего союза трудящихся, в котором оба состояли, – продолжает она под внимательным взглядом Альбы. – Твой отец жил на два города – то в Алькала, то в Хересе, где находилась его контора. Твоя мама планировала, что он откроет небольшую контору в сьерре и окончательно переберется жить поближе к ней. Но…

Да, возвращаться к этим воспоминаниям – значит ступать на зыбкую почву. Это заметно по тому, как у нее начал дрожать голос.

– А что с ним стало?

Снова молчание.

– Погиб на войне, – безрадостно отвечает Лали.

На лице Альбы невольно отражается потрясение. Клементе как раз возвращается в гостиную, удерживая в равновесии миску супа и стакан воды, и ставит их на стол перед девушкой. Потом садится и спрашивает: «Что вы такие мрачные?» – на что Лали отвечает:

– Я ей сейчас сказала, что случилось с ее отцом.

Клементе тактично кивает, и Альба обращает внимание, как супруги сообщают друг другу все остальное только взглядами – в этих нескольких секундах, как в космической кротовой норе, умещается больше тридцати лет истории.

– А моя мать? Вы знаете, что с ней стало? – спрашивает Альба.

Они снова переглядываются, серьезные, разом помрачневшие, задумавшись о тех событиях, которые давно уже не обсуждали между собой.

Потому что их общее прошлое полно призраков.

– Позволь кое о чем тебя спросить, Альба, – Лали меняет тему. – Как ты меня нашла?

Она ловит взгляд синих глаз, доставшихся девушке от матери.

– Видите ли…

Альба вздыхает. Она много месяцев ходила кругами и играла в кошки-мышки с этой историей, пока наконец не обнаружилась ниточка, за которую можно было потянуть. Эулалия.

– Некоторые мои знакомые в министерстве образования были у меня в долгу. Это открыло передо мной кое-какие двери, до которых иначе было бы очень трудно добраться. Например, я нашла дела о чистке среди тех учительниц, которые попали в руки националистов в Андалусии в начале войны. В этих материалах, которые наше государство ревностно охраняет, мне попалось имя матери. Ее дело занимает несколько десятков страниц, где перечислено множество предъявленных ей обвинений; там говорилось, что она состояла в социалистическом синдикате Всеобщего союза трудящихся, что она, занимая должность учительницы, распространяла вредительские и революционные убеждения и выступала против Церкви, за что и была лишена права заниматься преподавательской деятельностью.

Лали кивает, медленно, осторожно. К ней снова возвращаются воспоминания, которые она так старалась стереть. Например, о ее собственном деле в рамках чистки. Она прекрасно его помнит, несмотря на все усилия, которые прилагала много лет, чтобы оставить этот документ позади, как и многое другое, что было в ее прошлом.

Как и многое другое.

КОМИССИЯ D ПО ЧИСТКЕ В ОБЛАСТИ НАЧАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ ПРОВИНЦИИ СЕВИЛЬЯ

Решение

Уважаемая сеньорита,

Настоящая Комиссия имеет честь вынести следующее решение по делу народной учительницы Эулалии Моралес Роман, временно отстраненной от работы без сохранения зарплаты приказом Главнокомандующего армией Юга от 19 сентября 1936 года на время рассмотрения дела о чистке в связи с ее деятельностью в должности учительницы.

Рассмотрев по существу предъявленные обвинения в том, что сеньорита Моралес Роман придерживалась антирелигиозных взглядов, сочувствовала партиям Народного фронта, испытывала неприязнь к Национальному движению и уклонялась от участия в его деятельности.

На основании вышеизложенного, а также рассмотрев ходатайство о пересмотре дела, представленное учительницей, всесторонне изучив материалы ее дела и дополнительные сведения, полученные всеми доступными настоящей Комиссии средствами, Комиссия выносит следующее решение по делу учительницы Эулалии Моралес Роман: единогласно предлагается признать недействительным ее диплом учителя, выданный Нормальной школой Севильи, и лишить ее права вести преподавательскую деятельность.

Информируем Вас, что за Вами остается право подать апелляцию в Высшую комиссию по чистке в предусмотренные законом сроки в форме, прилагаемой к настоящему делу.

Да хранит Вас Господь многие годы.

Севилья, 10 сентября 1939 года. Год Победы.

– А как дело о чистке Хуаны вывело тебя на Эулалию? – спрашивает Клементе, указывая на жену.

– Это стоило мне еще бо́льших усилий, – признает Альба, глотнув воды из стакана, который Клементе поставил перед ней на стол. – Благодаря одному знакомству – ведь нам, юристам, нужно иметь знакомства даже в аду, – мне удалось раздобыть список заключенных женской тюрьмы в Малаге в годы войны. И там я снова встретила имя матери, оно сопровождалось короткой пометкой: «Учительница, коммунистка, синдикалистка». Так вот, в тот же период, когда мать была в тюрьме, среди заключенных числились еще пять учительниц. Две из них уже скончались, а две другие знали мою мать только в лицо.

Она смотрит Лали в глаза. Та сидит в напряженной позе, с прямой спиной, положив руки на колени, и не шевелит ни единым мускулом, даже не моргает.

– Вы последняя, кому я наношу визит, Эулалия.

Альба снова замолкает.

– Последняя? – переспрашивает Лали.

Альба кивает. Лали вдруг приходят на ум несколько имен – тех женщин, с которыми юристка, наверное, побеседовала. Учительница из Уэльвы, Мерсе́дес, которая любила отплясывать фламенко, отбивая ритм ладонями, несмотря на то что эти импровизированные концерты обычно заканчивались выговором от монахинь-надзирательниц. Или Хоакина, с которой они с Хуаной иногда перекидывались парой слов в столовой или в швейной мастерской.

Ей больно возвращаться к этим именам. В тот тюремный двор.

– Послушай, Альба, я буду с тобой честна, – вдруг посерьезнев, говорит она резко, будто ударяет кинжалом. – Я могу рассказать тебе все, что знаю о твоих матери и отце. Но есть то, чего я рассказать никак не смогу: где она сейчас. Потому что я не знаю. Я вышла из тюрьмы раньше, чем она. Мы распрощались и больше не виделись.

Альба смотрит на нее.

Теперь ее вдруг умоляют глаза Хуаны.

– Эулалия, прошу вас. Мне нужно узнать, что с ней стало. Мне нужно знать, жива ли она, какой бы ничтожной ни была вероятность.

И она кладет руки на стол, как будто хочет дотянуться до рук Лали.

– Я уже говорила, меня освободили раньше, чем твою мать, – если ее вообще освободили. Я пыталась выяснить, где она, но никто не смог ничего мне рассказать. Кто-то говорил, что ее казнили, потому что она обвинялась в тяжких преступлениях.

Но Альба не сдается.

– Если вы мне поможете, Эулалия, то я кое в чем могу помочь вам.

Старая учительница хмурится.

– Помочь мне? – заинтригованно переспрашивает она.

Альба вдруг опускает руку в сумку, которую положила рядом с собой на диван, и достает небольшую кожаную папку.

– Я кое-что вам еще не рассказала. Когда ваше имя попалось мне в документах малагской тюрьмы, я обратилась в министерство образования и обнаружила вот это…

Она открывает папку, достает несколько документов и протягивает Лали. Та смотрит на первый лист и видит свое имя.

Она спрашивает, хотя и так знает ответ:

– Что это?

– Это копия заключения Высшей комиссии по чистке, в котором вам отказали в восстановлении вашего диплома учителя в 1937 году, – объясняет Альба и указывает на следующую страницу. – А это копия аналогичного отказа, который вы получили в 1939 году из Провинциального суда, куда вы также подавали апелляцию. Обе были отклонены, Эулалия. Более поздних документов мне уже не встречалось, потому что, как я полагаю, вы устали бороться.

У Лали нет слов. Она вглядывается в бумаги, и ей вдруг кажется, что она снова видит, как они горят. Последний раз она смотрела на эти документы много лет назад, когда жгла их в печке. Но теперь они снова перед ней. И сбежать от них она уже не может.

Через несколько секунд она прерывает молчание.

– Я забеременела, – говорит она печально. – Поэтому перестала пытаться. Все равно пора было оставить это в прошлом. Ради себя самой, ради Клеме, ради будущего ребенка.

Супруги коротко переглядываются.

– Вы не представляете, как мне жаль, – отвечает Альба, и ее глаза горят таким же пылом, как когда-то глаза Хуаны. – Потому что я считаю, вы должны были преподавать и дальше, как моя мать и многие другие учителя и учительницы, ставшие жертвами чистки.

Жертва чистки. Как же Лали ненавидела это определение.

– Верно, – соглашается она.

Альба снова смотрит на нее, на этот раз изогнув губы в улыбке, чуть скошенной влево, с таким же дерзким выражением лица, какое бывало у ее матери, Хуаны.

– С вами поступили самым несправедливым образом, Лали. Если вы мне поможете найти маму, то мы с мужем – он журналист – могли бы воспользоваться своими связями, чтобы помочь вам наконец вернуть право преподавать.