Мадрид, февраль 1972 года

Четыре слова способны изменить жизнь. И не просто изменить, а перевернуть ее, разверзнуть под человеком бездну, бросить его на волю волн. Четыре слова:

– Мы тебе не родные.

Донья Роси лежит на койке в самой дорогой палате, какую семья нашла в мадридской клинике «Консепсьон». Той самой клинике, где, по словам Хосе Марии, семейного адвоката, «маркиз де Вильяльба избавился от недугов, мешавших ему играть в гольф».

Но недуг доньи Роси куда серьезнее, чем грыжа между пятым поясничным и первым крестцовым позвонками, из-за которой маркизу потребовалось поставить несколько винтов в позвоночник, – что, правда, не позволило ему чудесным образом снова научиться выполнять свинг. Донья Роси умрет.

– Что ты такое говоришь, мама?

Может быть, как раз из-за этого – рака молочной железы в четвертой стадии с метастазами – уже ничто не мешает донье Роси покончить с тридцатью годами молчания и недомолвок, как будто на том свете лодочник спросит с нее за ложь.

Ложь, произнесенную хриплым, надтреснутым голосом.

– Что мы с папой не настоящие твои родители, милая.

Альба вздрагивает, не веря своим ушам. Она вот уже несколько дней ночует в палате матери благодаря своему начальнику Феликсу, руководителю одной из ведущих юридических контор Мадрида, специализирующихся на трудовом праве; шеф любезно разрешил ей отсутствовать на рабочем месте.

– Не говори ерунду, мам.

Еще несколько секунд назад Альба сжимала бледную и худую руку матери. Еще несколько секунд назад Альба была единственной дочерью графа де Басана и его супруги, доньи Роси. Дочерью, которая уехала в столицу учиться на юриста и начала встречаться с молодым человеком, которого родители поначалу не одобряли, особенно дон Элисео, весьма опасавшийся, что дочь не найдет себе точно такого же мужа, как он сам.

– Он же на вид чистый коммунист, Альба, ради всего святого, – говорил ей отец.

– Ну ты что, папа, какой из Давида коммунист? – возражала она. – Он из приличной семьи.

Семья у него действительно была приличная, только Давид был журналистом и работал в газете El Pueblo, но это Альба утаила от родителей, прежде всего от дона Элисео, по-прежнему желавшего для дочери брака с каким-нибудь родовитым сеньором.

Дон Элисео скончался десять лет назад от заболевания сердца, от которого страдал всю жизнь. А теперь через несколько дней не станет его жены.

– Ты серьезно, мама?

Все кончится в три часа дня, и на последнем дыхании, уже почти перейдя черту, она, похоже, вспомнит свое сельское детство и глухим, как со дна колодца, голосом произнесет кличку своего щенка.

Это будет последнее ее слово: «Фи-фи-фидо».

Но Альба долго будет думать о том, что мать рассказала ей, пока еще могла разговаривать.

– Да, дочка. Не хочу, чтобы ты до конца своих дней думала, что можешь умереть от сердца или от рака, милая.

Она кашляет и позволяет себе сделать паузу, чтобы унять дрожь в голосе.

– Не такое наследство я хочу тебе оставить.

Альба ловит ее взгляд. Уже давно глаза матери не выражают того, что прежде. Нет больше того решительного, энергичного взгляда, которого было довольно, чтобы командовать батраками в поместье после смерти мужа, сколько бы графине ни пророчили разорение из-за отсутствия мужчины-наследника.

– Да что ты такое говоришь, мама, ради всего святого?

Теперь же взгляд доньи Роси – тусклый, печальный, лихорадочный – лишился былого блеска, и поэтому кажется, что она умирает начиная с глаз, будто глаза – это первые врата на пути, заканчивающемся у врат Святого Петра.

– Ты родилась в женской тюрьме в Малаге.

Она кашляет пару раз, прикрыв рот ладонью.

– Что ты говоришь, мама…

– Мы забрали тебя ночью, помню, лило как из ведра, и поехали обратно, чтобы до рассвета вернуться в усадьбу. Я несколько месяцев делала вид, что беременна, а потом мы представили тебя обществу. Я знаю, что никто нам не поверил, но вопросов никогда не задавали.

Вопросов. Вопросов наподобие тех, что вертятся в голове у Альбы, бурно спорят, сталкиваются. Пока один из них не вытесняет прочие.

– Кто же тогда моя мать?

Донья Роси снова кашляет.

– Я знаю только, что ее звали Хуаной и она была учительницей. Но нам больше ничего о ней не сообщили. Чтобы мы не стали ее разыскивать.

Альба не верит своим ушам. Нет, этого не может быть.

– Н-н-но…

Через три дня на похоронах Альба все еще будет гадать, не было ли это просто предсмертным бредом.

– Наверное, ты бредишь из-за лекарств, мама. Это неправда.

Проститься с ней приедут со всех концов комарки: из Фуэнте-де-Кантос, из Кабеса-ла-Вака, из Сегура-де-Леон. Приедут из провинции Севильи и даже из Мадрида, и по залу для траурных церемоний прошествуют десятки семей батраков, которых графство всегда кормило и для кого у доньи Роси всегда находилось христианское милосердие.

Роси снова ощупывает пустоту белых простыней. Альба протягивает ей руку, отводя глаза, из которых против ее воли медленно и ровно потекли слезы.

– Разумеется, это правда…

А вот в глазах Роси слез уже нет, только спокойная, окончательная убежденность в том, что смерть приближается и от нее не сбежать, как не сбежал тот слуга из притчи о встрече в Самарре.

– Такая же правда, как то, что я умираю, дочка.

Когда донья Роси была настроена серьезно, никто не смел ей противоречить, даже смерть, которая прибыла на встречу с графиней ровно через три дня после разговора, который состоялся у нее с Альбой за пять сотен километров от поместья в Ла-Манче.

В поместье Альба возвращается все реже, там ее всюду подстерегают обрывки забытого прошлого, которое осталось в Сьюдад-Реале, – бег наперегонки по пшеничным полям, галоп ее лошади, первые тайные свидания на сеновале, – когда она приняла дерзкое решение уехать в столицу и поступить на юридический факультет («Юридический, дочка, ну зачем, ради всего святого?»), потому что ничто иное так не досадило бы дону Элисео, который мечтал видеть Альбу супругой какого-нибудь дворянина.

– Как ты, Альба? Хорошо спала? – спрашивает ее Фелиса.

Она тоже осталась в Сьюдад-Реале. Фелиса служит экономкой в усадьбе, а еще именно она кормила Альбу грудью почти до трехлетнего возраста.

– Да, Фели, – отвечает Альба и садится на свое место в столовой в главном крыле, где будет подан завтрак. – Как будто и не уезжала.

Альба единственная, кто ее так зовет – Фели. Самые первые ее воспоминания в доме связаны с этой андалусской служанкой, которая пела ей колыбельные и укачивала ее, пока родители устраивали вечеринки в саду. Многие даже говорили, что кажется, будто Альба на самом деле – дочь Фелисы, а не графской четы.

– Засыпай, малышка. А я спою тебе еще одну песню моего родного края.

Сейчас Фелисе за шестьдесят, она сохранила свою улыбку, иногда единственную, осенявшую дом – как будто богатым доступно все, кроме счастья. Такого счастья, которое для женщины превращается в способ сопротивления; у Фелисы уже начался климакс, и она давно утратила надежду снова стать матерью после той преждевременной смерти, которая оставила ее сердце пустым, а груди – полными молока.

– Вот и славно. Подождем сеньора, прежде чем подавать завтрак?

Альба кивает с теплой улыбкой. Сеньор, о котором говорит экономка, – это просто Давид, и она еще не привыкла, что их обоих теперь называют так, как принято среди аристократов. Но рано или поздно привыкнет, ведь теперь она графиня де Басан, как бы она ни пыталась от этого сбежать.

– Думаю, он скоро спустится, Фели. Можно уже подавать на стол. Только давай я тебе помогу, хорошо?

Фелиса машет на нее руками, как будто отгоняя мошку.

– Еще не хватало, помогать она мне будет! Сиди, Альба.

Она все равно идет следом за Фелисой на кухню и принимается разливать кофе из кофейника. Она уже не первый год задумывается, нужна ли вообще прислуга в доме. Экономка Фелиса, ключник Хенаро, конюх Мингито.

– Это позор, что в Испании до сих пор существуют такие порядки, – упрекала Альба дона Элисео. – Неужели Фелиса не заслуживает иметь свою жизнь, а не только быть нашей прислугой?

А дон Элисео с аристократическим высокомерием усмехнулся:

– Чтобы были такие люди, как мы, милая, должны быть такие, как они. Бросай эти глупости, лучше думай о своих корнях.

Альба молчала, потому что никогда не могла найти, что возразить отцу, но с тех пор, как поступила в университет, она не переставала думать о своих корнях. И наконец поняла. Благодаря Мадриду, благодаря подпольным кругам, где она познакомилась с Давидом, который слушал английский рок и разбрасывал антифашистские прокламации. Там она наконец впервые осознала свои корни.

Ее корни. Дворянский титул, восходящий к эпохе Карла III, дедушка – сторонник националистов (как-то раз сам каудильо[13] приезжал поохотиться в их семейных угодьях), батраки и слуги обоего пола, которые сейчас, как и в старину, кланялись, когда ее отец проходил мимо.

Поэтому, когда донья Роси ошарашила ее новостью в палате мадридской клиники «Консепсьон», в глубине души Альба с самого начала уверовала в то, что это может оказаться правдой.

– Милая? – доносится на кухню голос ее мужа.

Альба возвращается в столовую с подносом, на котором стоят кофейные чашки и молочник с подогретым молоком. Фелиса идет следом с другим подносом, с хлебом и выпечкой, а за ней из кухни тянется аромат поджаренных тостов.

– Ты сегодня рано встала, да? – спрашивает ее Давид.

Альба кивает. Она целует мужа в губы и садится рядом. Фелиса тем временем ставит перед ними поднос и собирается уйти обратно на кухню.

Но Альба ее останавливает.

– Подожди, Фели. Садись за стол с нами.

Фелиса удивленно оборачивается.

– Что?

Молодая графиня указывает на стул.

– Теперь я хозяйка в доме, верно? Так вот, теперь многое изменится. Например, я хочу, чтобы ты завтракала с нами, Фели.

Экономка колеблется, как будто чувствует, что один из законов, действовавших в доме десятки лет, сейчас падет жертвой французской революции.

«Прислуге не место за господским столом», – сказали бы дон Элисео или донья Роси.

– Все в порядке, не беспокойся, – настаивает Альба и похлопывает по спинке стула рядом с собой. – Садись скорее сюда, я тебе кое-что хочу рассказать.

После нескольких секунд колебаний экономка садится за стол, который больше тридцати лет накрывала по три или четыре раза в день. Давид наливает ей кофе, Альба намазывает тост. Фелиса делает глоток кофе, пар от которого извивается у нее перед глазами, как танцующая кобра. Удивленно смотрит на свою сеньору.

– Что рассказать?

Альба откусывает пару кусочков от тоста. Она размышляет.

Пока что она никому, кроме Давида, не рассказывала о том, что узнала от матери, но возможно, что Фелисе что-то известно. Все-таки у нее были очень доверительные отношения с доньей Роси.

– Видишь ли, Фели. Перед смертью моя мать, царствие ей небесное, раскрыла мне тайну, которую хранила всю мою жизнь.

Фелиса изумленно поднимает брови.

– Что за тайну, Альба?

Девушка смотрит на Давида, как будто просит, чтобы он подтолкнул ее к признанию. Он находит под столом ее руку и сжимает.

– Она сказала, что она мне не родная, – признается Альба упавшим голосом, и веки у нее дрожат. – И отец тоже. Что моя настоящая мать – женщина по имени Хуана, которая в тридцать седьмом году сидела в женской тюрьме в Малаге. А, и еще она была учительницей. Больше моя мать ничего о ней не знала.

Альба замолкает, ожидая ответа.

– Что ты такое говоришь? – спрашивает Фелиса с удивлением, сквозящим в пристальном взгляде ясных глаз.

Альба не унимается.

– То, что слышишь, Фели. Ты случайно не знала об этом? Моя мать тебе ничего не рассказывала?

Фелиса качает головой. Она проводит пальцем по губам и смотрит на дальнюю стену столовой, где развешаны в идеальном геометрическом порядке картины ламанчских художников с охотничьими сценами.

Она проваливается в прошлое, на тридцать лет назад.

И возвращается.

– Я расскажу тебе то, что знаю со своей стороны, Альба, – отвечает она наконец. – Когда я пришла в этот дом, ты уже родилась. Как ты знаешь, твоя мать искала кормилицу, а я как раз незадолго до этого потеряла ребенка. Я ничего не знала о твоем появлении на свет, и никто мне ничего не рассказывал, но, если честно, да простит меня Господь, у меня всегда были кое-какие подозрения, что твоя мать, возможно, тебя не рожала. Дело в том, что у нее совсем не было молока. Я ей советовала разные средства, говорила, что есть знахарки, которые такое лечат, но она утверждала, что у ее матери, твоей бабушки Виктории, была та же беда. Только мне в деревне как-то шепнули, что это неправда – твоя бабушка сама выкормила всех своих детей, включая твою мать. Конечно, слухи ходили. Я слышала такие разговоры. Но со временем досужие толки сошли на нет. А сама я никого не расспрашивала.

Альба печально кивает. Она снова ищет руку Давида и сжимает ее еще сильнее. «Значит, вся деревня знала, что я не дочь графа и графини, но никто не смел об этом говорить», – думает она.

Она молчит.

Делает глоток кофе.

Медленно вдыхает.

– Я знаю, что с этим домом много забот, Фелиса. Избавься от всех этих вещей: хочешь – продай, хочешь – забери себе, мне все равно. Я только оставлю себе кое-какие мелочи на память. Но прежде всего мне нужно найти ответы. Я ведь теперь не знаю, кто я, Фели.

Она тянется через стол к руке Фелисы и сжимает ее.

– Я должна найти ее, – говорит девушка, глядя на экономку теми же глазами, которыми высматривала ее грудь, когда была младенцем. – Должна найти свою мать.